Поздравления к пятой годовщине свадьбы

A- A A+


На главную

К странице книги: Тополь Эдуард Владимирович. Чужое лицо.



Эдуард Тополь

Чужое лицо

От автора

Все персонажи и события, описанные в этой книге, включая регулярное появление советских подводных лодок у берегов Швеции, Англии, Италии, США и т.д., являются чистым вымыслом автора, что подтверждается многолетней миролюбивой политикой Советского Союза во всех частях нашей планеты.

Автор подтверждает, что эпизодическое проникновение советских атомных подводных лодок в территориальные воды западных стран вызвано чистым любопытством советских моряков к новинкам в европейской одежде, парфюмерии и цветоводстве и не имеет никакого отношения к военным целям.

Нью-Йорк, 1983 год 

Часть первая

Чужое лицо

Плавать по морям необходимо, жить не так уж необходимо.

Пословица древних греков

1

– Ваша фамилия Ставинский? Роман Ставинский?

– Да.

– Вы получили американское гражданство?

– Да. Два месяца назад.

– Но вы тоскуете по России?

Ставинский посмотрел им в глаза. И усмехнулся. В конце концов, ему уже наплевать, что о нем думают в CIA1. Решительно наплевать. Он живет в этой дыре уже четыре года, и кому какое дело, о чем он тут тоскует. Он уже американец, полноправный американец, и плевать ему на CIA.

– Да, я тоскую по России, – сказал он с вызовом. – Ну и что?

– Вы хотите туда вернуться?

– Нет.

– Почему?

– Там меня прямо с аэродрома увезут в тюрьму.

– За что?

– За те интервью о Советах, которые я дал вашим радиостанциям сразу, как приехал в Америку.

– Но потом вы все же обращались в советское посольство, чтобы вам разрешили вернуться.

– Тогда я был моложе. Я бы отсидел пять лет и сейчас уже вышел. Что вы от меня хотите?

– Ничего особенного. Маленькую услугу. Если вам не нравится Америка…

– Разве я сказал, что мне не нравится Америка?

– Ну, если вы тоскуете по России…

– Это еще не значит, что мне не нравится Америка. Это замечательная страна, и я здесь ненавижу только одного человека.

– Нашего президента? За то, что ухудшает отношения с русскими?

– Нет. Самого себя. Я ненавижу себя в этой стране. Но к CIA это не имеет отношения. Зачем вы пришли?

– Помочь вам вернуться в Россию.

Он посмотрел на них удивленно.

– Нам нужно вывезти оттуда одного человека, – сказал один из них. – Вы полетите туда и… останетесь. А он по вашим документам прилетит сюда. Вот и все. Конечно, мы дадим вам советские документы на другую фамилию для жизни в России и деньги…

Ставинский распечатал пачку «Мальборо», выбил сигарету, прикурил и глубоко затянулся. Он ждал их шесть лет, этих джиннов, и вот они пришли. Не с неба, не из бутылки, а из CIA. Он затянулся еще раз. Хорошо же он выглядит в их глазах – небритый, в грязном свитере, мешки под глазами…

– Почему вы выбрали меня?

– Потому что вы похожи на того человека. Или он – на вас. Может быть, не в точности, но мы сделаем из вас двойников, это уже не проблема. Главное – форма черепа, цвет глаз и еще кой-какие детали. Смотрите. – И второй положил перед Ставинским веер фотографий. На первых – он, Роман Ставинский, в фас и полупрофиль (Ставинский узнал те свои фотографии, которые он сделал для получения американского гражданства три месяца назад), а на следующих, подрисованных, – вроде бы тоже он, но чуть-чуть другой – чуть курносей, коротко стрижен, и уши вроде другие. – Видите? Вас можно чуть переделать, и будет другое лицо. Такое или такое. Вы даже станете чуть моложе, хотите?

– А кто он – этот ваш? – спросил Ставинский. – Какая-то важная персона? Шпион? Или диссидент?

– Мы же еще не договорились, – ответил первый. – И пока вам этого знать не нужно. Ну? Так что вы думаете?

Ставинский откинулся в кресле и посмотрел на обоих. Они неплохо говорят по-русски, эти сукины дети. Наверно, были в России, и не раз. Он спросил:

– А если в Москве я тут же пойду в КГБ и стукну про это дело?

– Вряд ли. У вас тут остается дочь.

– Ну, она американка и не отвечает за отца. И выходит замуж за американца. Что вы ей можете сделать?

– Н-да… – сказал один из них. – С таким настроением вам действительно лучше не ехать. У нас есть другие кандидаты. – И он сделал движение, чтобы встать.

Ставинский усмехнулся:

– Подождите. Разве у меня тоже есть двойники?

– Не то чтобы двойники… Просто подогнать копии под оригинал можно с разных сторон, как вы понимаете. Мы просмотрели в архиве ФБР шесть тысяч русских эмигрантов вашего возраста и выбрали троих. Если вы откажетесь, у нас в запасе есть еще двое.

– Не стоит меня шантажировать. – Ставинский криво усмехнулся. – Значит, если я соглашусь – я должен там остаться. А если я захочу вернуться?

Они развели руками:

– Зачем? Когда вы обращались в советское посольство, вы же просились к ним навсегда. Даже готовы были отсидеть в тюрьме, чтобы жить в вашей любимой России. А мы вам предлагаем без всякой тюрьмы. Дорога за наш счет, настоящий советский паспорт и все другие документы. Конечно, вы уже будете там не Ставинским, а… каким-нибудь Ивановым или Егоровым – как захотите. Найдете работу, устроитесь. Зубные техники везде живут неплохо, не так ли? – Один из них встал. – А что касается предательства, то… у нас тоже есть свои люди в Советском Союзе. Предателя найдут. Но мы вам предлагаем честную сделку… Подумайте до среды. Вот наш телефон. Если вы не позвоните до среды, значит вы не согласны. И тогда забудьте об этом разговоре. Всего хорошего.

– Постойте! Этот телефон… Здесь же код не нашего штата.

– 202 – это код Вашингтона. Вы можете позвонить нам в коллект, за наш счет.

– Я не об этом! Значит, вы специально прилетели с того побережья?…

– Этого требуют интересы нашей и пока еще вашей страны. Я говорю об Америке, – сказал один, но улыбнулись они оба.

– Но я же неделю назад видел вас тут на рыбалке…

– Еще вы могли видеть нас в баре напротив, и у вас в клинике, и в других местах. Мы с вами знакомились. Издали. У вас есть еще вопросы?

– Еще бы! Тысяча!

– На них мы вам дадим ответ в Вашингтоне. Если вы позвоните нам до среды. До свиданья!

И они вышли.

Ставинский подошел к окну. Со второго этажа ему было видно, как они, не оглядываясь, сели в синий «шевроле» и укатили от его дома. Вот те раз! Хорошо, что Оли нет дома. Хотя если они следят за ним уже не меньше недели, то они знают ее расписание. Впрочем, о чем он думает? Россия! Москва! После эмиграции ему три года снился запах сирени за окном его московской квартиры. И все шесть лет эмиграции ему снятся московские девочки, ни одна американка не приснилась ему за это время, хотя, казалось бы, американские шлюхи ничем не хуже русских, делают все то же самое, и все-таки… Но спокойно, спокойно. Ему сорок шесть лет, у него тут дом и неплохая работа, две машины, и какие! О таких и не мечтать в России, там «Жигули» или «Москвич» – предел роскоши. У него тут дочь, и он ее любит. А кого еще тут любить? Этот дом, в котором ему нечего делать, когда Оли нет дома (а ее нет дома все чаще и чаще, а скоро и вообще не будет)? Или Барбару – сорокалетнюю продавщицу из магазина «7/11», у которой он ночует два раза в неделю? Что ему любить тут, в этой стране? Он поздно сюда приехал, поздно. Оттуда, из России, Америка казалась идеальной и сказочной. Все, чего не было в России, было здесь: роскошные машины, отели, миллионеры, путешествия по миру, собственные самолеты и яхты. Но… все, чем был он в России, – этого нет здесь. Здесь он никто и ничто – лаборант в зубопротезной больнице, делает старухам протезы. И то слава Богу, что отец выучил его этому ремеслу с детства и мать заставила пойти в медицинский институт. Иначе бы он тут загнулся, как погибают все сорокалетние журналисты-эмигранты, какими бы расталантливыми они ни были там, в России. Кому они тут нужны с их чудовищным английским, на котором они не только писать, но и разговаривать толком не умеют? Да, он поздно сюда приехал, поздно. Правильно говорят эмигранты – сначала Америка кажется страной неограниченных возможностей, а потом ты видишь, что эти возможности не для тебя. Здесь нужно родиться или хотя бы приехать сюда, как его Оля – двенадцатилетним. А приехать в сорок лет – это было аферой и самоубийством. Так что? Ехать обратно? Такой случай! Такой случай бывает раз в жизни, нет, один раз на шесть тысяч жизней, они же проверили шесть тысяч эмигрантов. Но бросить Олю? Жить там под чужой фамилией? Все время под страхом, что тебя арестуют? Ведь любая деталь, любая мелочь может выдать тебя с головой. Эти американцы даже не представляют систему проверок в СССР. Военный билет, трудовая книжка, прописка – стоит кому-либо проверить любую строку, послать запрос на прежнюю работу, и – все: КГБ в его самом страшном виде, отобьют печенку и легкие, каждый зуб выбьют и, в конце концов, расстреляют, как изменника родины и шпиона. И никакая Америка не поможет, и Россия не посочувствует…

Он налил себе полный бокал бренди и выпил залпом.

2

– Ты думаешь, он согласится? – спросил Роберт Керол.

Мак Кери молчал. Откуда он знает, согласится этот Ставинский или нет. Они сделали все, что могли, и совесть у них чиста. Неделю они висели у него на хвосте, наизусть выучили его маршруты по Портланду, выяснили, что у него тут нет ни друзей, ни близких, что эти русские эмигранты вообще почти и не общаются друг с другом, а уж с американцами тем более, и единственная страсть Ставинского – яхт-клуб по субботам и воскресная рыбалка, а единственная страстишка – Барбара из магазина «7/11», у которой он ночует по понедельникам и средам. Все остальное свободное от работы время он сидит дома, копается со своими машинами да смотрит телевизор. Дочка учится в университете, пропадает там с утра до ночи, завела себе американского бойфренда и укатывает с ним на выходные дни в кемпинг. Одиночество – вот что должно заставить этого Ставинского согласиться. Не деньги, а одиночество. Судя по его биографии, когда-то в России он был энергичным телевизионным журналистом, изъездил всю Россию в командировках, жил в Сибири, в Москве, в Ленинграде, в Средней Азии – для такого деятельного мужика осесть в 46 лет в этом Портланде зубным техником-лаборантом – это все равно что опустить себя заживо в могилу. Он должен согласиться, должен. Но черт его знает… Если он откажется, завалится вся операция, она и так висит на волоске, потому что никаких других кандидатов у них в запасе нет. Мак Кери сблефовал насчет двух других. То есть еще два кандидата были, но были до Ставинского, и оба отказались вернуться в СССР. Ставинский был последней картой, и, если он не поедет или будет раздумывать еще две-три недели, помощник начальника Генерального штаба Советской Армии по стратегическим разработкам полковник Юрышев останется в Москве и забудет о своем порыве бежать на Запад…

Три недели назад, а точнее, 28 августа 1981 года в Москве корреспондент газеты «Вашингтон геральд» Джакоб Стивенсон фотографировал на Новодевичьем кладбище памятник Никите Хрущеву – готовил репортаж к десятилетней годовщине смерти бывшего советского лидера. Неподалеку, в аллее, возле скромной небольшой могилы в одиночестве сидел одетый в штатское мужчина средних лет и пил коньяк прямо из горлышка бутылки. Джакоб Стивенсон решил, что это обычный московский пьяница-забулдыга, и решил сфотографировать его. Чем плохой снимок – пьяница на московском правительственном кладбище? Но едва Стивенсон направил камеру на этого мужика, как тот резко встал, протестующе махнул рукой и шагнул к Джеку.

– Ваши документы! – сказал он хрипло. – Вы не имеете права фотографировать меня без моего разрешения.

– А вы не имеете права требовать мои документы. – Теперь Стивенсон разглядел холеного, властного человека с резким взглядом и спортивной фигурой.

– Ваши документы! Или я вызову милицию, и вы вообще останетесь без пленки и без аппарата. – Несмотря на хрипоту, тон, которым говорил этот русский, был непререкаемым, так в России говорят только представители власти, Стивенсон уже усвоил это за три года работы в Москве.

– Я американский журналист, – сказал он. – Вот моя корреспондентская карточка.

Мужчина посмотрел ему в глаза, потом взял его карточку аккредитованного корреспондента, сличил фотографию на карточке с оригиналом и хмыкнул:

– На ловца и зверь бежит… Выпить хотите?

При этом коротким взглядом он оглядел кладбище. Но вокруг было пусто, ни души – в будний день, в девять утра кто заходит на кладбище?

– Спасибо, – замялся Стивенсон. – Я… я не пью из бутылки…

– Жаль, – усмехнулся мужчина. – Ладно, может быть, как-нибудь выпьем в другом месте. Здесь похоронен мой сын, сегодня два месяца со дня его смерти… Вот что. – Он пытливо взглянул Стивенсону в глаза. – Слушайте внимательно. Моя фамилия Юрышев, я помощник начальника Генерального штаба Советской Армии по военно-стратегическим разработкам. Как вы понимаете, я знаю все, что интересует CIA, и даже больше. Так вот, передайте им, в CIA, что я хочу на Запад. На мне такая секретность, что я невыездной и сам выехать из СССР не могу. Поэтому я предлагаю им сделку: если они вывезут меня из СССР, они получат всю информацию, самые секретные данные…

– Вообще я не работаю на CIA, я журналист…

– Бросьте! Вы американец, и вы понимаете, что значат для вашей страны советские военные планы. Как вы передадите им мое предложение – это ваше дело. Только будьте осторожны и не делайте этого в американском посольстве, там все прослушивается КГБ, даже спальня вашего посла. Вы меня поняли?

– Я понял, – сказал Стивенсон. – Но есть проблема. Откуда я знаю, что вы не агент КГБ? Они любят устраивать провокации иностранным журналистам, особенно американским. А если даже вы не агент КГБ и это не провокация, где гарантии, что завтра вы не передумаете бежать на Запад? Ведь сейчас вы это… вы выпили полбутылки.

Юрышев в упор посмотрел Стивенсону в глаза.

– Да, это резонно… – произнес он задумчиво, словно взвешивая что-то в уме. – Хорошо. Чтобы пойти на такое дело, CIA, конечно, должно быть уверено, что я – это я и что я кое-что знаю. – Он прищурил глаза и чуть усмехнулся: – Ладно! Гулять так гулять! Передайте им вот что: в начале октября возле берегов Швеции сядет на мель наша подводная лодка. Будет инсценировано, что это случайность. Но это не будет случайностью, это запланированная операция. А что это за операция, я расскажу, если окажусь на Западе. И многое другое, кроме этого.

Он говорил спокойно, взвешенно. Позже, передавая Дэвиду Мак Кери подробности этого разговора, Джакоб Стивенсон отмечал, что первое внешнее впечатление от Юрышева: бутылка коньяка в руке, хриплый голос – ну типичный русский алкаш, – это впечатление проходит, как только он начинает говорить. Этот Юрышев обладает недюжинной волей и внутренней силой, для которой полбутылки коньяка – ничто, стакан воды. И еще он подумал тогда на кладбище, что, пожалуй, жизнь подсунула ему совсем неплохую завязку для детективного романа. Какой журналист не мечтает написать детектив-бестселлер, и часто все дело только за оригинальным сюжетом, а тут – пожалуйста. Даже если это окажется только провокацией КГБ, в романе можно все переделать.

– Хорошо, – сказал Стивенсон. – Я сделаю то, что вы просите. Как с вами связаться?

– Нет, со мной нельзя связаться, – сказал Юрышев. – Мне нельзя звонить, и адрес мой засекречен. Да и незачем нам больше встречаться, я вам уже все сказал.

– Но как вас найти, если…

– Если они примут мое предложение? Примут. Когда лодка сядет на мель в Швеции – примут. Поэтому скажите им, что, как только лодка выполнит свою миссию в Швеции и уйдет домой, я возьму отпуск. Уеду на Вятку, в заповедник, охотиться и отдыхать. Вот оттуда меня и нужно вызвать. Простым письмом или телеграммой от имени моей бывшей жены Гали. Какой-нибудь безобидный текст и место встречи. Чтобы в течение этого отпуска я мог исчезнуть. Понятно? Запомните адрес: Кировская область, заповедник «Разбойный бор», леснику Аникину для Юрышева. Повторите.

Стивенсон послушно повторил адрес.

– Пока! – сказал Юрышев. – Передайте им: если я не получу там письмо или телеграмму, сделка отменяется. Все. – И твердой походкой пошел к выходу с кладбища, но тут же и обернулся: – Стоп! Теперь вы можете меня сфотографировать, это им пригодится…

Через пять дней Дэвид Мак Кери был в Стокгольме, сюда же на день прикатил из Москвы Стивенсон. Русские торчали в Афганистане, копили войска на польской и иранской границах, открыто вооружали Сирию, Ливию и Арафата, их атомные подводные лодки торчали возле натовских баз – черт их знает, что они затевали и планировали, они умеют держать в секрете даже ту информацию, которую выуживают из американской прессы, а не только свою собственную. В этой ситуации такая фигура, как помощник начальника Генштаба по военно-стратегическим разработкам, была просто подарком для СIA, и начальство CIA решило не упускать случая. Шеф русского отдела Даниел Дж. Купер вызвал к себе Дэвида Мак Кери и Роберта Керола и лично поручил им эту операцию. «Держите ее в секрете даже от CIA, – усмехнулся он. – А во всем остальном действуйте от моего имени. Все наши возможности к вашим услугам. Если советская подводная лодка действительно сядет на мель возле Швеции – значит, этот Юрышев не ловушка КГБ, а толковый мужик: выдал секретную информацию практически без риска для себя, а ключ от секрета оставил у себя в кармане. И потому мы не можем откладывать, к концу сентября мы должны быть готовы вытащить этот ключ из России. Нужно срочно встретиться с этим журналистом Стивенсоном, выяснить у него все детали его встречи с Юрышевым, а главное – придумать, как вытащить этого Юрышева. Пароходом от Риги? Одессы? Владивостока? В общем, займитесь этим, и через неделю я жду план операции, несколько вариантов».

Мак Кери и Керол подняли в архиве все материалы о личном составе советского Генерального штаба. Но оказалось, что сведения об этом Юрышеве самые куцые – несколько перебежчиков упоминали его имя в числе молодых советских военных выдвиженцев: в 1968 году он окончил Академию Генерального штаба, затем служил в штабе Дальневосточного военного округа – как раз во время советско-китайского военного конфликта, а после этого был переведен в Москву, в Генштаб. Вот, собственно, и все. Но сам факт, что этот Юрышев в сорок лет продвинулся из провинциального штабиста в Генеральный штаб, говорил о многом. Конечно, было бы замечательно под видом туриста махнуть сразу в Москву, хотя бы издали поглядеть на этого Юрышева, а еще бы лучше встретиться с ним и обговорить подробности побега, но Мак Кери решил не рисковать. По сведениям CIA и сообщениям журналистов, Москва после Олимпиады осталась запруженной милицией и тайными агентами КГБ, слежка за всеми иностранцами практически открытая. Поэтому Мак Кери полетел не в Москву, а в Стокгольм, и здесь Стивенсон подтвердил его правоту. То, что он, Стивенсон, оказался в тот день один на кладбище, – просто случай: за три года работы в Москве Джакобу так надоели эти кагэбэшные сыщики, что последнее время, выходя из дома, он сам подходил к их машине, говорил им свой маршрут на весь день, а затем соблюдал его в точности и тем самым завоевал их расположение – приставленные к нему ребята из КГБ теперь чуть не заранее составляли рапорта о передвижении Стивенсона по Москве, а сами, вместо того чтобы неотрывно следить за ним, отлучались то домой, то в очередь за мясом или сосисками, а то и просто по бабам. В тот день было то же самое: Стивенсон сообщил им, что хочет подскочить на кладбище, снять памятник Никите Хрущеву, потом заедет на открытие выставки молодых художников на Малой Грузинской, затем на Большой Грузинской – закупка продуктов в валютном магазине для иностранцев, в обычном магазине в Москве ничего не купишь, очереди даже за мороженым мясом. «Гэбэшники, – сказал Стивенсон Дэвиду Мак Кери, – попросили Юрышева прикупить для них в валютном магазине блок американских сигарет и пару куриц, проводили до кладбища и укатили по своим делам, а через два часа ждали его на Большой Грузинской. Но, – добавил Стивенсон, – ехать Мак Кери в Москву сейчас действительно нелепо – никогда не знаешь, есть за тобой слежка или нет, да и встретить этого Юрышева практически невозможно – ни его адреса, ни телефона нет в телефонной книге. Разве что караулить его у входа в Генеральный штаб», – усмехнулся Стивенсон, передавая Мак Кери фотографии этого Юрышева.

После беседы с журналистом Мак Кери решил сыграть втемную. Десяток вариантов тайной доставки этого Юрышева на борт иностранного судна в Одессе, Риге или Владивостоке были отодвинуты, как запасные – это хлопотно, опасно и ненадежно, особенно если учесть дотошность советской таможни, да и американские суда сейчас почти не ходят в СССР, а доверяться японцам или голландцам… Мак Кери и Керол предложили начальству другой план – простой и красивый: подменить Юрышева другим человеком. За последние десять лет в США приехали больше ста тысяч советских эмигрантов, из них две тысячи сразу после первого месяца жизни в США подали в советское посольство в Вашингтоне прошение разрешить им вернуться в Советский Союз, но им, конечно, отказали. Кроме этих двух тысяч, наверняка есть не меньше и тех, которые не рискнули на такой шаг, зная про опыт предыдущих, так что найти человека, которого пластическая операция сделает двойником Юрышева, Мак Кери и Керол считали делом реальным, а все остальное, как говорится, уже техника и точный расчет. Шеф одобрил эту идею. Мак Кери и Керол засели в архиве ФБР и за неделю выудили трех кандидатов. Еще три дня ушло вхолостую на безрезультатную обработку двух предыдущих кандидатов, поэтому к Ставинскому они уже ринулись не напролом, а изучали его неделю. Но теперь весь гениальный план завис в воздухе и сорвется, если и этот эмигрант, Роман Ставинский, откажется возвратиться в СССР. Придется вернуться к идее вывозить этого Юрышева морем, в ящике, если… Если советская подводная лодка действительно сядет через несколько дней на мель где-то в Швеции.

Было 19 сентября, до назначенного Юрышевым срока оставалось примерно две недели…

В аэропорту Портланда Мак Кери и Керол сдали взятый напрокат синий «шевроле» и очередным рейсом вылетели в Вашингтон.

3

Ставинский позвонил во вторник.

– Я согласен, – сказал он. – Но у меня есть условия.

– Хорошо. Прилетайте – поговорим, – ответил ему Мак Кери. – Когда вы можете вылететь?

– Через два часа есть рейс до Вашингтона.

– О'кей, мы встретим вас в далласском аэропорту. Что вы сказали дочке?

– Что у меня интервью в Вашингтонском госпитале, предлагают работу.

– Очень хорошо. Она сейчас дома?

– Нет. Она в университете.

– Оставьте ей записку, что на обратном пути залетите в Нью-Йорк повидать каких-нибудь друзей.

Можно считать, что с этой минуты операция началась. Какими бы ни были условия этого Ставинского – кроме разве самых немыслимых, они вынуждены будут их принять.

4

Они с трудом узнали его. Прежний Ставинский – небритый, сутулый, с потухшим лицом и пустыми глазами – исчез. Вместо него из самолета вышел моложавый, прямой, с развернутыми плечами и спокойно-веселыми глазами господин в новеньком сером костюме, с легким дипломатом в руке.

– Привет! – сказал он Мак Кери и Керолу. – Агент 007 прибыл. Как поживаете? Честно говоря, я жрать хочу, как собака. В самолете кормили какой-то курятиной, да и то где-то под Чикаго. Поехали в китайский ресторан, я угощаю.

Мак Кери и Керол усмехнулись. Этот новый Ставинский нравился им куда больше прежнего. Что касается ресторана, то с той минуты, как Ставинский сказал свое «да», он поступал на полное содержание CIA – ему уже был заказан номер в отеле, свидание с хирургом по пластическим операциям и даже… его собственный труп, то есть какой-нибудь неопознанный после дорожной катастрофы труп, который полиция через несколько дней предъявит его дочери.

Они повезли его в центр города на Коннектикут-авеню в китайский ресторан. По дороге, разглядывая из машины Вашингтон, Ставинский восклицал то и дело:

– Вот! Вот это город! Почти Европа! Только черных у вас многовато, а у нас в Портланде их нет…

В ресторане он уверенно, как знаток, заказал себе свинину на ребрышках и креветки с китайскими овощами, бутылку французского вина на всех и еще раз предупредил Мак Кери и Керола, что пусть не стесняются, выбирают и заказывают себе все, что хотят, – сегодня он угощает. После этого захлопнул меню, закурил и сказал:

– О'кей. Теперь к делу. Мои условия такие. Первое: я один не поеду, мне нужна в дорогу жена, не пяльте глаза, я все продумал. Одно дело, когда прилетает одинокий турист, – КГБ это сразу настораживает, а другое – когда супружеская пара. Конечно, еще бы лучше лететь с детьми, но это слишком много возни – дети могут ляпнуть что-то не то. Поэтому обойдемся без детей. Но жена – обязательно. Она прилетит со мной, а улетит с ним – как вам эта идея? Пусть она будет вашим агентом, это как вы хотите, лишь бы до этого она никогда не была в России, чтобы не было на нее дела в КГБ. Но! Она должна знать русский язык, хотя бы немного. Именно она, а не я. Я вообще полечу с завязанным горлом, как простуженный, чтоб нигде не говорить ни слова по-английски, не то мой акцент меня с головой выдаст…

Он мог уже и не вдаваться в подробности – Мак Кери и Керол ухватили идею с самого начала и даже позавидовали – как это им самим не пришло в голову? Конечно, нужно найти ему жену-американку, которая хоть немного говорит по-русски, это упрощает массу проблем на таможне – Ставинский молча пройдет таможню при въезде в СССР, а Юрышев, тоже с «простуженным» горлом, молча пройдет таможню при выезде. Простуженное горло – это он хорошо придумал, молодчина. Интересно, какие у него еще условия? Конечно, подобрать ему попутчицу – дело непростое, да и времени уже в обрез, и все заказанные для него документы надо переделывать, а главное – как за пару недель получить для них визу в советском посольстве, там любой экстренный случай рассматривают очень подозрительно, но… такая игра явно стоит свеч и шефу понравится. Придется послать Керола в Монтерей и в Сан-Антонио, в школы разведки, посмотреть, кто там есть из женщин…

– Так что? – спросил Ставинский. – Что вы думаете?

– Принято, – сказал Мак Кери. – Жена так жена. Идея мне нравится. – И повернулся к Керолу: – А тебе?

– Мне тоже, – сказал Керол.

– Но! – Ставинский предупредительно поднял свиное ребрышко. – Имейте в виду! Лишь бы какая баба не пройдет!

– Ну, у нас не Голливуд, – сказал Керол. – Ангелов не будет.

– Ангелов и не нужно, я согласен на мисс «Юниверсал». Нет, кроме шуток – внешность меня не интересует, нужно только, чтоб это была толковая баба лет тридцати – тридцати пяти, о'кей? Приставать я к ней не буду, в России такое количество баб, что вашей Америке и не снилось. Дайте мне только туда добраться! – Крепкими зубами он так впился в косточку, что она хрустнула.

«Да, у этого Ставинского хорошая хватка», – подумал Мак Кери и почему-то вспомнил эту сонную брюнетку Барбару из портландского магазина «7/11» – сегодня она уже ночует одна.

– Условие второе, – продолжал Ставинский. – В Россию мне нужно два комплекта советских документов на две фамилии. Одни – чистые, то есть со всякими положительными записями продвижения по службе и с партийным билетом, а вторые – о том, что я сидел в лагере где-нибудь на Севере, в Салехарде, сидел за убийство на почве ревности или за какое-нибудь хищение.

– А это вам для чего? – спросил Мак Кери, веселея. Похоже, не они работают в CIA, а он, Ставинский, – так он все продумал.

– Очень просто, – сказал Ставинский, переходя от ребрышек к креветкам с китайскими овощами и поливая эти креветки красным соусом. – В Москве я остаться не смогу, это ясно. Хотя бы на первые пару лет махну куда-нибудь в Сибирь, поглубже, куда нормальный человек в моем возрасте уже не едет. Но там это может показаться странным – чтобы нормальный, немолодой уже человек вдруг в Сибирь подался. А вот если я после лагеря, после отсидки – другое дело. Жену убил, отсидел, семьи нет, деваться некуда – вот и приехал, ищет работу. А проверять подлинность таких документов никто не станет – ведь нужно быть идиотом, чтоб на самого себя напраслину возводить, что ты, мол, сидел в лагере за убийство.

– Но можно столкнуться с кем-то, кто там действительно сидел. Особенно в Сибири, там полно таких освобожденных. Нужно знать подробности лагерные…

– Подробности я знаю. Слава Богу, тут понаехало на Запад такое количество бывших зеков! И каждый по две-три книги уже выпустил. Да я и сам писал когда-то для журнала «Советская милиция» очерк о «передовом» лагере под Салехардом и даже жил в нем несколько дней. Правда, не в бараке для заключенных, а в отдельной комнате для свиданий, но все равно в зоне. Так что подробности для лагерного трепа есть и даже по фене немножко ботаю.

– Ладно, мы вам дадим словарь русского блатного жаргона, подготовитесь, – сказал Керол.

– И последнее, пожалуй, самое главное, – сказал Ставинский, заправски подбирая палочками с тарелки креветки с рисом и китайскими овощами. – Эта операция обойдется вам, помимо всего, еще в сто тысяч долларов. Я не думаю, что это большие деньги, да они мне и не нужны, но я обязан подумать о дочке и будущих детях. Да, представьте себе, я еще собираюсь сделать пару детей – там, в России. И возможно, они когда-нибудь приедут сюда. Так вот, я не хочу, чтоб они тут начинали, как я, – нищими эмигрантами. Если сейчас положить в банк под проценты эти сто тысяч, через пятнадцать – двадцать лет это будет треть миллиона – с такими деньгами уже можно начинать жить в Америке.

5

– Бюджет операции выглядит довольно забавно, – сказал шеф. – Сто тысяч, жена, фальшивые документы, пластическая операция… А почему он переехал в «Шаратон»? Разве нет отеля поскромнее? Все-таки 130 долларов в день?

– Из них сто он платит сам. Он хочет пожить напоследок на широкую ногу, или, как он говорит, по-человечески. Он привез с собой семь тысяч долларов и хочет до отъезда потратить их до цента. Арендовал спортивный «корвет»…

– Пьет?

– Сейчас – нет. В Портланде пил с тоски, порой даже запойно. Но сейчас не пьет.

– Девочки?

– Вчера заказал себе в номер японку и филиппинку, – усмехнулся Мак Кери. – Их такса – сто долларов в час. Утром сказал нам, что это он прощается с Западом – в России, мол, нет ни японок, ни филиппинок.

– Вы их проверили? Он не болтал с ними насчет операции?

– Проверили. Все в порядке.

– Ну что ж… Десять тысяч – частный госпиталь, восемь – туристическая поездка в Россию по классу «люкс»… А почему по классу «люкс»? Разве нельзя скромней?

– Скромней он не хочет, готов из своих доплатить. А самое главное – если брать класс «люкс», советское посольство быстрее оформляет визы, им нужна валюта.

– Слушайте, Мак Кери, как по-вашему, сколько Советы заплатили бы за стратегические планы Пентагона?

Мак Кери пожал плечами:

– Не знаю, я их еще не продавал.

– О'кей, – сказал шеф и расписался на смете, утверждая бюджет операции. – Валяйте! Кого вы прочите ему в жены?

– Керол улетел в Сан-Антонио посмотреть, кто там есть.

– Я думаю, это плохое решение. У русских могут быть фотографии персонала этой школы, вы же знаете, что они тут работают не так, как мы там. Вспомните, что говорил Шевченко – три тысячи советских шпионов только в одном Нью-Йорке. Нет, отзовите Керола, нужно придумать другое решение. Это должна быть женщина, которая еще не переступала порога CIA.

– Но у нас уже нет времени заниматься вербовкой!…

– О'кей, сейчас мы решим эту проблему. – Шеф снял телефонную трубку высокочастотной спецсвязи и сказал: – Мисс, будьте добры, дайте мне оператора Лос-Анджелеса. Спасибо. Оператор? Пожалуйста, соедините меня с юнионом голливудских статистов. Извините, мисс, я не знаю номер… Номер… 672-7744? Благодарю вас, мисс. Алло! Это юнион статистов? Вас беспокоит продюсер Мак Кери из Вашингтона. Я тут начинаю одну картину про русских. Мне нужна женщина лет тридцати пяти, американка, которая хоть немножко знает русский язык. На какой срок контракт? Хм, минимум на месяц… О'кей, мой ассистент позвонит вам через час. Как ваша фамилия? Мисс Рудольф? Очень приятно, спасибо. – Он положил трубку. – Вот и все.

– Но… – удивленно протянул Мак Ксри.

– Все будет в порядке, – усмехнулся шеф. – Я не знаю актрисы, которая бы отказалась от такой роли. Даже Грета Гарбо и Марлен Дитрих работали на разведку. Позвоните ей через час, и у вас будет как минимум пять невест для этого Ставинского.

6

Вирджинии Парт всю жизнь испортила знаменитая немецкая актриса Роми Шнайдер. Правда, Роми Шнайдер и не подозревала об этом, но какое это имеет значение? Дело в том, что Вирджиния была очень похожа на Роми – и глаза, и лицо, и фигура, и даже походка у нее была, как у Роми. И единственное их различие в том, что Вирджиния на восемь лет моложе. Но это был тот редкий случай, когда Вирджиния готова была бы поменяться возрастом со своей конкуренткой, даже быть еще старее – ну, скажем, на пару лет – тогда она опередила бы г-жу Шнайдер и была бы знаменитой актрисой, а г-же Шнайдер пришлось бы всю жизнь слышать: «О, как вы похожи на Вирджинию Парт!» Короче, именно это сходство отрезало Вирджинии путь к главным ролям. Что она только не делала в молодости, чтобы изменить свою внешность! Меняла прически и цвет волос, одевалась под мальчика, разучивала другую походку, но каждый раз, когда агент протаскивал ее фото через ассистентов режиссеров к продюсеру, он натыкался на одно и то же: «А, Роми Шнайдер-вторая? Нет, если брать Шнайдер, то брать саму Шнайдер!» В результате три агента от нее отказались, потом была театральная школа знаменитой Сони Мур в Нью-Йорке, где Вирджиния изучала систему Станиславского у русского режиссера-эмигранта и заодно, проживя с ним полтора года, выучила русский язык, но не помог ни Станиславский, ни роман с еще одним агентом – и Вирджиния Парт к тридцати четырем годам застряла в статистках. Последнее время она уже перестала бороться с судьбой и изматывать себя диетами. Кого интересует, какая талия у статистки, когда она все равно на втором, третьем, а то и на четвертом плане?

«Идите навстречу главным героям, но старайтесь не выделяться!» «Пейте свой кофе и ведите якобы оживленный разговор с подругой, но не размахивайте руками, не отвлекайте на себя внимание с главных актеров!» «Здесь вы стоите спиной и, когда героиня проходит, идете направо!…» Да, главные герои постоянно проходили мимо нее по первому плану, как и вся яркая жизнь Голливуда, а она уже и привыкла держаться в тени, на втором плане – не только на съемке, но и в жизни.

Она жила в дешевом отеле в Алтадене (час до Голливуда на ее стареньком «понтиаке»), имела в среднем 5-7 съемочных дней в месяц, то есть зарабатывала даже меньше, чем любая секретарша, и на эти деньги еще ухитрялась прикармливать своего бойфренда – молоденького, двадцатитрехлетнего комика, который полгода назад прикатил из Канады штурмовать Голливуд. Не то чтобы она в него влюбилась, скорей она испытывала к нему почти материнские чувства. Ей очень хотелось, чтобы он прорвался, и она таскала его по знакомым агентам, а по вечерам ждала его часами в отеле, пока он болтался где-то по кафе с такими же, как он, юными и голоштанными «завоевателями» Голливуда – актерами, агентами, продюсерами и режиссерами еще несуществующих фильмов.

Она не испытывала ревности, даже когда знала или почти знала, что Марк ей изменяет. Она потухла. Пожалуй, она уже выглядела бы ровесницей своей конкурентки, если бы та не молодилась, не держала диету и не имела бы личного косметолога.

Телефонный звонок Мак Кери застал ее в один из таких вечеров.

– Алло, это госпожа Вирджиния Парт? Вас беспокоит из Вашингтона Дэвид Мак Кери. Как вы посмотрите на месячный контракт с поездкой в Россию?

Как она посмотрит на месячный контракт! У Вирджинии защемило сердце и пересохло в горле. Дэвид Мак Кери – она никогда не слышала о таком продюсере, но на том побережье масса независимых продюсеров. Съемки в России! Неужели это – знаменитый новый бестселлер «Горький-парк»?

– Это… это «Горький-парк»? – спросила она хрипло.

– Нет, это другой детектив, – сказал Мак Кери, и она по голосу поняла, что он там улыбнулся. – Ну так как?

– А когда съемки?

– Если вы согласны, мы бы хотели, чтоб завтра вы были в Вашингтоне.

Подмена! Конечно, простая подмена – у них заболела или отказалась от роли актриса, а съемки уже идут в Вашингтоне, и им нужно срочно менять исполнительницу какой-то роли. Самолюбие чуть кольнуло Вирджинию, но она тут же усмехнулась – какое, к черту, самолюбие! Может быть, это ее последний шанс! Что же она тянет? Надо бы спросить о гонораре, поторговаться, но…

– Я согласна, – сказала она.

– Замечательно! Вы можете вылететь сегодня ночью? Мы бы сейчас заказали вам билет и встретили вас утром.

Черт возьми, ее лучшее платье в химчистке! Да и Марка нет дома, и неизвестно, когда он появится. Но если завтра уже съемки…

– А что? Завтра уже съемки?

– Почти. Ну, как? Можете вылететь?

– Хорошо… Я… я вылечу… А-а… как называется фильм?

– Фильм? Кхм… – Мак Кери прокашлялся. – А, наш фильм! Он называется «Чужое лицо». Чао! Я перезвоню вам через пятнадцать минут и скажу, каким рейсом вы летите. Двух часов на сборы вам хватит?

7

Ставинский лежал в отдельной палате. Все лицо закрывала марлевая повязка. Это случилось – они изменили ему разрез глаз, выровняли и чуть-чуть закурносили нос и слегка прижали его оттопыренные уши. Врач сказал, что через три дня снимет повязку с глаз, а через неделю и с носа, и Ставинский станет просто красавцем. Поначалу речь шла еще и о подтяжке кожи на лице, чтоб разгладить Ставинскому эмигрантские морщины (у Юрышева на фотографиях было холеное сытое лицо и волосы по армейской привычке стрижены коротко, «бобриком»), но врач сказал, что можно обойтись и без подтяжки кожи – все равно Ставинскому, чтоб догнать Юрышева, нужно набрать вес, поправиться фунтов на десять, а усиленное питание, свежий воздух в Виргинском госпитале, прогулки – все это разгладит его морщины и без подтяжки. Но пока никаких прогулок не было – Ставинскому только вчера сделали операцию, все лицо залепляла марлевая повязка, и он лежал как бы в полном мраке, с закрытыми глазами и чувствовал, как чешутся разрезы глаз и ноет носовой хрящ. Чешутся – значит, заживают, говорят врачи, и Ставинский – сам наполовину зубной врач – знал это прекрасно, но это не успокаивало. И главное – отвлечься не на что, даже телевизор не посмотришь.

Он протянул руку к тумбочке. Рука сначала наткнулась на телефон, но он провел рукой ниже и взял плоскую коробочку дистанционного управления телевизором – хоть новости послушать. Через минуту, пробежав по всем каналам, он понял, что новостей не дождется – в двенадцать дня Америка играет по телевизору в свои дурацкие игры – отгадывает цены на мебель и зубную пасту или развлекается детскими мультипликациями и фильмами ужасов. Может быть, это и лучше, чем слушать «вести с колхозных полей», которые в это время передают в Москве, но смотреть мультипликацию с закрытыми глазами нелепо. Ставинский выключил телевизор и на ощупь снял телефонную трубку.

– Добрый день, чем могу быть полезна? – немедленно отозвалась телефонистка местного коммутатора.

– Доктора Лоренца, пожалуйста, – сказал Ставинский, держа трубку в миллиметрах от перебинтованного уха.

– Одну секунду…

Ждать пришлось дольше, чем секунду, но все же спустя секунд двадцать форсированно-бодрый голос доктора Лоренца, хирурга, который делал Ставинскому операцию, сказал:

– Хай, господин Ставинский! Как дела? Как самочувствие?

– Все в порядке, – сказал Ставинский. – Но я тут умираю от скуки.

– Прислать вам сестру, чтоб она почитала вам какой-нибудь роман? Или хотите легкое снотворное?

– У меня другая идея.

– Какая?

– Я хочу вызвать девочку… Ну, вы понимаете…

– О, я понимаю, господин Ставинский. Но вам еще нельзя делать резких движений и, кроме того, – это не входит в счет вашего лечения.

– А если я оплачу сам, наличными, и не буду делать резких движений? Если я вызову какую-нибудь японку, все движения она сделает сама, как вы понимаете.

Лоренц рассмеялся:

– О, я вижу, вы не любите терять время зря…

– У меня его не так много осталось. Так вы разрешаете?

– Это удовольствие обойдется вам долларов в триста, дорогой: такси из Вашингтона и обратно плюс услуги. Ладно, я помогу вам сэкономить, если вы не будете настаивать на японке. У нас частный госпиталь, и порой бывают очень нетерпеливые пациенты.

– А что у вас есть?

– Я вам пришлю медсестру Уку Таи, она кореянка, специалист по физиотерапии. Стоимость сервиса сто долларов за сеанс. И все будет сделано в тех пределах, которые сейчас для вас допустимы. Кроме того, вы можете пользоваться этим сервисом в кредит и расплатиться чеком, когда выйдете из больницы. Точное название сервиса указано не будет, так что в будущем эти расходы вы сможете списать с налога.

«Чертова Америка! – подумал Ставинский. – Вы можете купить здесь что угодно, и они еще сами будут вам рассказывать, как это оформить подешевле, – лишь бы купили именно у них, а не у кого-то другого».

– Ладно, присылайте вашу кореянку. А сколько ей лет?

– Сэр, у кореянок до сорока лет нет возраста. Ей нет сорока, это точно, а все остальное для вас сейчас не имеет значения. Не так ли?

– О'кей, спасибо, доктор.

– Бай! Увижу вас завтра в перевязочной.

Ставинский положил трубку и подумал, что кореянок у него еще не было. Сто долларов – это, конечно, немалые деньги. Когда он приехал в Америку, он пошел работать на фабрику за 2.25 в час, да и сейчас сто долларов – это два его рабочих дня, но черт с ними! Там, в России, все эти удовольствия будут даром, а пока… Главное, чтобы доктор Лоренц доложил этим ребятам из CIA о том, что он, Ставинский, и в больнице гуляет на всю катушку. А уж он доложит, безусловно. И очень хорошо. Девочки, еще раз девочки – японки, кореянки, мулатки – это самое убедительное, раз человек решил проститься с западным миром навсегда. Но зря они думают, что он, как послушная овца, будет ходить там всю оставшуюся жизнь под ножом КГБ. Дудки! Конечно, напрасно он брякнул тогда, в Портланде, что в Москве сразу же побежит в КГБ. Но с другой стороны – и хорошо, что брякнул. Теперь он знает, что сразу бежать в КГБ не нужно, это опасно для Оли. Нет, CIA должно знать о каждом его шаге в Москве и видеть, что он там ведет себя безукоризненно. И тогда – никаких претензий к Оле не будет. Для того он и выдумал эту историю с женой – чтобы иметь при себе надежного свидетеля из CIA. И денег попросил, эти сто тысяч, – чтобы поверили, что он не выдаст операцию, ведь тогда пропадут его сто тысяч. Ну а если этот его двойник сам провалится при выезде из СССР – тут уж не его, Ставинского, будет вина. Мало ли на какой мелочи этого двойника может поймать на таможне КГБ! Зато это покроет тот «урон», который он нанес Советскому Союзу своими дурацкими интервью на радиостанции «Свобода», покроет с лихвой, и еще останется так называемая «заслуга перед Родиной по разоблачению агентов империализма». И тогда можно будет спокойно жить в России, и не где-нибудь в Сибири, а именно в Москве. И у CIA не будет к нему претензий – разве он виноват, что этот его двойник сам на какой-то ерунде провалился?

…Почти неслышно открылась дверь, и негромкий певучий голосок медсестры Уку Таи сказал:

– Добрый день, сэр. Как вы себя чувствуете?

8

Шел проливной дождь – один из тех дождей, которые в конце знойного лета налетают на Вашингтон и приносят короткую передышку от жары. Мак Кери и вызванный им из Сан-Антонио Керол встречали в аэропорту Вирджинию Парт.

– Госпожа Вирджиния Парт, прибывшая рейсом из Лос-Анджелеса, вас просят подойти к информационному бюро, – объявило радио.

Они стояли возле стойки с надписью «Информация» и ждали: кого же им выбросит поток пассажиров. Хорошо бы вот эту смуглую брюнетку с несколько отвислым задом и большим, круглым лицом, но нет – она не обернулась на объявление, прошла мимо. Непонятно почему, может быть, из чисто мужской ревности, они оба не хотели, чтобы этому Ставинскому досталась действительно голливудская красотка. Во-первых, это может осложнить операцию, голливудские красотки отличаются вздорным нравом и могут выкинуть любой фортель, а во-вторых… Черт его знает, что во-вторых…

– Извините, вы господин Мак Кери? – Спокойная шатенка в очках, чуть полноватая для голливудской актрисы, в светлом плаще и с дорожным, на колесиках, чемоданом в руке, стояла перед ними. Кого-то она им напоминала, но они еще не могли вспомнить кого. Какую-то известную актрису, что ли?

– Мак Кери – это я. А вы?…

– Вирджиния Парт.

– Приятно познакомиться. Это мой ассистент мистер Керол. – Мак Кери взял у нее из руки стальной держатель ее чемодана. – Прошу в машину.

Они стояли под козырьком аэровокзала, ждали, когда Керол подгонит машину. Мак Кери искоса поглядывал на Вирджинию и оценивал ее. Похоже, это то, что надо. Спокойная, совершенно не голливудского типа женщина с мягкими карими глазами и какой-то разом успокаивающей домашностью в движениях. Но тем трудней было поверить, что она согласится на эту операцию. Слава Богу, не ему ее обрабатывать – шеф взял эту задачу на себя и теперь ждет их в отеле «Кэпитол-Хилтон». CIA предпочитает не приглашать людей в свои офисы, а снимать номера в отелях и там проводить встречи с людьми, которые их интересуют. Делается это не столько для конспирации от восточных разведок, сколько для того, чтобы не компрометировать сотрудничающих с ними людей. Если пригласить среднего, нормального американца даже на простую беседу в CIA или ФБР, он возмутится и откажется прийти: «связь» с CIA и ФБР равноценна какому-то постыдному акту, словно сотрудничество с собственным правительством, которое ты же и выбрал путем демократического голосования, в глазах общественного мнения является неприличным. Но приди к этому американцу в дом тихо, так, чтоб никто не видел и не знал, – он чаще всего выложит тебе о своих знакомых и незнакомых все, что знает, а то и больше…

– Сейчас мы поедем в отель, я познакомлю вас с нашим боссом, – сказал Мак Кери, старательно, как и в первом разговоре, избегая всяких киношных терминов вроде «продюсер», «режиссер» и т.п. И чтобы вообще отвлечься от киношной темы, спросил, уже сев в машину: – Вы говорите по-русски?

– Да, немножко, – ответила она по-русски с тем милым акцентом, который округляет и расширяет русское «о» до «оо» и несуществующее в английском «ж» превращает в «ш».

– Где вы учили русский язык?

– В Нью-Йорке, в театральной студии, когда я изучала систему Станиславского. У меня там был русский учитель и… он был моим бойфрендом, – сказала она просто.

Нужно проверить этого бойфренда, мысленно отметил про себя Мак Кери, переглянулся с Керолом, и тот понял, что эту работу придется сделать ему. Хотя вероятность связи ее бывшего бойфренда с КГБ почти нулевая, но застраховаться нужно. Поэтому словно бы между прочим и с воодушевлением бывшего ньюйоркца Керол спросил:

– О, так вы жили в Нью-Йорке? Когда?

– Это было восемь лет назад. Давно уже.

– А какая это была студия? Джульярд?

– Нет, это школа Сони Мур, – сказала она несколько удивленно: кто в кино не знает, что систему Станиславского преподают только в этой знаменитой школе. Они подъехали к отелю и проводили ее до номера.

– Вам хватит часа, чтобы отдохнуть с дороги? – спросил у нее Мак Кери и взглянул на часы. – Даже немножко больше: в двенадцать тридцать у вас ленч с боссом. Успеете?

– Конечно. Где я должна быть?

– Внизу, в ресторане, мы вас встретим.

Вирджинии очень хотелось расспросить их о фильме и о своей роли, узнать, кто еще снимается, какие звезды, но они не заговаривали на эту тему, а самой начинать ей было неудобно. Ее еще никогда не приглашали на главную роль, и она не знала, как вести себя в этом случае. Право, скорей всего лучше подождать, продюсер наверняка ей все сам расскажет. Она распаковала чемодан и пошла принять душ – нужно было привести себя в лучший вид для этой решительной встречи с продюсером. Все-таки жаль, что она не спросила, какая у нее роль, – как бы не промахнуться с платьем или прической. Впрочем, там, на аэродроме, она видела, как смотрел на нее этот Мак Кери. Было в его глазах какое-то сомнение, неуверенность. Неужели они ее забракуют? Но ведь они вызвали ее из Голливуда и уже предложили контракт! Нужно держаться, держаться ровно и спокойно, не переигрывать и не нервничать, а быть самой собой. Вот и все. В конце концов, она уже давно и не мечтала о главной роли, и если она ее не получит, то ничего не потеряет… Стараясь быть спокойной, не нервничать и не переживать, Вирджиния легла в постель, чтоб вздремнуть после дороги и освежить цвет лица. Уже в постели она вспомнила о Марке. Надо бы ему позвонить, но не сейчас, ладно…

9

Шеф восточного отдела CIA пятидесятитрехлетний Даниел Дж. Купер никогда в жизни не был в России, хотя, пожалуй, любил эту страну не меньше, чем родную Америку. Он знал о России все, а точнее, почти все лучшее. Прекрасно говорил по-русски и любил удивлять этим своих подчиненных и тех русских эмигрантов, с которыми ему доводилось беседовать.

Читал и знал на память многое из русской классики и уже не только из любви к русской литературе, но и по долгу службы несколько раз перечел всего Солженицына, Максимова и других диссидентских писателей и почти весь русский «самиздат». Кровоточащая Россия открывалась перед ним на этих страницах. Огромная страна корежилась под пятой КГБ и верхушки КПСС, которые бесцеремонно подавляли всякое непослушание внутри страны и нагло завоевывали доверчиво-глупые души западных народов. И хотя кому же, как не ему, шефу русского отдела CIA, знать тяжелейшее кризисное положение в России и сотни, а то и тысячи подробностей – все же какое-то внутреннее сопротивление мешало ему принять все это за правду. Ведь и сегодня туристы даже в Бухенвальде или Освенциме, глядя на горы человеческих костей, на газовые топки и тюки срезанных с людей волос, восклицают: «Неужели это все было в самом деле?!» Они знают, что это было, они видят, что было, и все-таки…

Именно это внутреннее неверие в реальность монстра, с которым он ведет тайную войну, внутренняя надежда, что и монстр должен вести себя по человеческим законам, мешали работе его предшественника Барри Христофера и мешают ему самому, хотя он же и пытается искоренить это не только в себе, но и в своих подчиненных. «Как нельзя на медведя выходить в лайковых перчатках, так и в нашей работе с ними нельзя деликатничать», – говорил он себе и своим сотрудникам и старался учиться у своих противников, у этого КГБ, наглости и жесткой хватке.

Последние годы советская разведка ведет себя в Америке уже совершенно откровенно. Мало того, что они через третьи страны закупают в США самое современное электронное оборудование, мало того, что они через подставные фирмы заказывают американским фирмам разработку новых компьютерных схем для своей военной промышленности, так теперь их агенты, пользуясь нелепым законом о том, что агентам CIA и ФБР нельзя появляться на территории конгресса, сами открыто разгуливают по конгрессу, и не далее как десять дней назад агент советской разведки, помощник советского военно-воздушного атташе Юрий Леонов запросто вошел в кабинет помощника одного конгрессмена и попросил дать ему копию секретного плана размещения стратегических ракет «MX». История эта обошла газеты, но уже через несколько дней о ней забыли, и все продолжается по-старому.

Советские агенты шпионят в американских компаниях, производящих оптические приборы, электронную технику, лазеры и т.д., и путем подкупа, шантажа и прямых краж добывают образцы изделий, которые запрещено поставлять в СССР.

Что ни день, поступают все новые и новые донесения на этот счет. То калифорнийская компания, несмотря на запрет самого президента, продала Советскому Союзу зеркала для лазерных установок, которые используются в советской военной промышленности, то двое советских агентов проникли в крупную радиокомпанию и выкрали документацию по производству секретных радиоустройств, а то самым «законным» образом СССР закупает в Америке сейсмографическое оборудование для разведки нефти, но с помощью этого оборудования ищет в море не нефть, а… американские подводные лодки.

И можно смело сказать, что многими своими успехами в военной промышленности СССР обязан Соединенным Штатам – их агенты чувствуют себя в демократической Америке, как рыба в воде: покупают компьютеры, секретное оборудование, технические проекты, целые технические фирмы и даже… банки! Покупку одного такого банка агентами КГБ недавно удалось остановить в самый последний момент, но сколько неизвестных, неразоблаченных фирм, конструкторских бюро, электронных компаний, банков и прочих организаций продолжает работать в Америке на СССР?

Как раз недавно, несмотря на протесты США, Швеция продала Советскому Союзу установку для слежения за самолетами, а теперь – нате вам – советская подводная лодка сядет на мель у шведских берегов! Что ж, это будет шведам хорошим уроком. Но что за операцию затевают русские? Просто так они не пойдут на международный скандал. Значит, как говорят русские, овчинка выделки стоит! И тем важнее, чтобы похищение полковника Юрышева прошло успешно. Успешно и красиво. Предстоит простая и почти гениальная партия, если сыграть ее правильно, – а гениальное всегда просто! И Даниел Дж. Купер не мог отказать себе в удовольствии принять в этой партии хоть короткое, но непосредственное участие. Тем более в таком тонком и приятном деле, как вербовка голливудской актрисы. Ведь это была его идея, и он хотел сам продвинуть свою пешку в ферзи в этой партии.

Поэтому в 12.30 он уже сидел за угловым столиком в полутемном и уютном ресторане отеля «Кэпитол-Хилтон» и готовился к щепетильному разговору. В вестибюле у лифта Вирджинию Парт ждал Мак Кери. Он встретил ее ровно в 12.29 – она видела, что глаза его одобрительно осмотрели ее темное платье с неглубоким вырезом, ее аккуратно зачесанные и скромно собранные сзади в узел волосы, – и проводил ее через зал ресторана к столику шефа.

– Разрешите представить: актриса Вирджиния Парт – наш патрон мистер Даниел Купер.

Купер встал, чуть поклонился, пожал руку.

– Приятно познакомиться, присаживайтесь.

При словах «актриса Вирджиния Парт» у Вирджинии приятно заныло сердце – уже давно, лет десять, ее никто не называл этим простым и великим для нее титулом. «Все возвращается! Все свершается», – подумала она, присаживаясь к столу.

Конечно, тут же подскочил официант по напиткам, склонился вопросительно:

– Что-нибудь на аперитив? Вино? Скотч?

Купер посмотрел на Вирджинию.

– Апельсиновый сок, – сказала она. Купер улыбнулся, заказал:

– Сок для леди и два виски.

Потом разобрались с меню. Вирджиния заказала филе-миньон, Купер и Мак Кери – по бифштексу, и, захлопывая меню и отдавая его официанту, Купер сказал:

– О'кей! Как говорят в России, перейдем к водным процедурам! Госпожа Парт, вам предстоит серьезное испытание. Детектив «Чужое лицо» – это не фильм, это жизнь. И я – никакой не продюсер, а начальник русского отдела CIA. – При этом он положил на стол свое удостоверение и открыл его так, чтобы Вирджинии были видны его фотография и фамилия на документе. – Нам нужна ваша помощь, помощь именно такой актрисы, как вы. Я думаю, вы не хуже меня знаете, что сейчас творится в мире – русские обошли нас и в силе оружия, и в дипломатии. Их ракеты висят над Европой, а когда Хейг прилетает в Европу, европейцы кричат, что это мы, а не русские, угрожаем их мирной жизни. Я не хочу читать вам лекцию, я думаю, вы знаете не хуже меня: великая американская демократия – это наша сила и наша слабость. Почти любую секретную информацию русские получают просто из наших газет, а сами держат в секрете даже схемы простейших ксерокс-машин. И я не стану говорить вам об американском патриотизме. Я просто хочу просить вас от имени нашей страны сыграть главную роль в одной простой и чрезвычайно важной операции – в политическом детективе. Но не в кино, а в жизни. Подождите, я знаю, что вы летели сюда не за этим, но этот полет и некоторое разочарование – это будет оплачено, даже если вы откажетесь. Кто знает, может быть, потом в Голливуде снимут об этой операции фильм, и тогда вы сыграете себя же. У вас будет авторское право на эту роль. Ведь такой сенсации еще не было в кино – чтобы актриса сначала сыграла свою роль в жизни, а потом – в кино. Но вот у вас есть такая возможность. – Он внимательно смотрел ей в лицо, ждал.

– Но я не знаю… я не знаю… – растерянно сказала Вирджиния. – Разве я подхожу? Что я должна делать? Нет, что вы! Я не… я даже и не актриса…

– Неправда. Вы актриса, просто еще неизвестная. Вы всю жизнь готовились стать известной актрисой, но пока… пока этого не случилось. А теперь может случиться. Во всяком случае, раньше для вас не находилось главной роли, а теперь – вот она. Правда, еще не в кино, а в жизни – ну и что?

Принесли филе-миньон и бифштексы. И пока официант накрывал стол, Купер молчал, а Вирджиния думала. То есть не думала, нет – то, что сейчас происходило в ее голове, трудно назвать работой мысли, скорее она растерянно собирала в одно целое те слова, которые говорил ей Купер, и проверяла, примеряла их на себя, как незнакомую, из странных лоскутов сшитую одежду. И эта одежда, поначалу нелепая, как-то прилаживалась к ней. И, сама удивляясь, она спросила:

– А что? Что я должна делать?

– Я скажу вам честно, хотя, как вы понимаете, это – государственный секрет. Из России должен выехать один очень нужный нам человек. Точнее, его нужно оттуда вывезти. Если это удастся – мир узнает все советские военные планы, самые секретные. И мы лет на десять оттянем их рывок на Запад. За это время при новом курсе нашего правительства мы догоним их и по силе вооружения. Даже за пять лет догоним. Но нам нужны эти пять лет, нам нужен этот человек.

– И вы хотите, чтобы я?… Чтобы я вывезла этого человека? – поразилась Вирджиния, вспомнив, что Мак Кери упоминал в телефонном разговоре о поездке в Россию.

– Не вы одна. Поскольку вы еще не согласились, я не могу рассказывать вам подробности операции. Но представьте это как бы отвлеченно, ну, как в кино. В Москву летит простая американская супружеская пара. Обыкновенные туристы. Богатые. Живут в лучших отелях, ходят по московским музеям, театрам – все как положено. Никаких шпионских дел, абсолютно. И только в самый последний день перед вылетом где-нибудь в музее, в театре, муж на минуту отходит от жены, ну, скажем, извините, в туалет. И через минуту возвращается к ней, и они опять смотрят спектакль, или балет, или картины Эрмитажа. И только жена знает, что этот человек – уже не тот муж, с которым она прилетела в Россию, а его двойник – абсолютно похожий на ее мужа человек, который нам нужен и с которым они в тот же день, ну, или назавтра, улетают из СССР по документам ее мужа. Вот и все, вот и вся история. Потом, в Голливуде, это смогут расцветить любыми приключениями и осложнениями, но в нашем деле – чем меньше приключений и осложнений, тем лучше. Я за то, чтоб их вообще не было, поэтому операция разработана до деталей и должна быть очень простой. Вы летите туда с одним мужем, возвращаетесь с его точной копией. А если что-то, не дай Бог, происходит, то с вас, как говорят русские, и взятки гладки. Вы актриса, разыграете, что вы и не заметили, как вам подменили мужа, ведь они двойники!

– Подождите, но у меня нет никакого мужа!

– Мужа мы вам дадим, – улыбнулся Купер. – Даже двух: одного туда, в Россию, а другого – оттуда. Оба вас уже ждут. Милая Вирджиния, я понимаю, что это предложение звучит дико. Но скажите честно: в кино вы бы отказались от такой роли?

Она молчала.

– Конечно, нет, – продолжил он. – Ну а чем жизнь отличается от кино? Та же система Станиславского: нужно уметь жить в предлагаемых обстоятельствах. Вот и все. И тут предлагаемые обстоятельства очень простые: туристическая поездка в Москву двух молодоженов. Такое свадебное путешествие. Даже больше! – Новая идея пришла Куперу в голову. – Это может быть такой свадебный круиз, например Рим – Париж – Москва. И оттуда домой, в Америку. – Он посмотрел на Мак Кери, и тот понял его идею – при таком круизе у советского посольства будет меньше подозрений при выдаче виз. Богатая супружеская пара совершает типично американское свадебное путешествие. И тут же повернулся к Вирджинии: – Ну, как?

– Я не знаю… Я должна подумать, – сказала Вирджиния и не удержалась, спросила: – А этот человек будет моим мужем? – Она взглянула на Мак Кери.

– Нет, – улыбнулся Мак Кери. – Я бы не возражал быть вашим мужем, конечно, но, к сожалению, это не я.

– Вас, наверно, смущает один щепетильный момент, – сказал Купер. – Но тут вы можете быть спокойны – речь идет о том, чтобы играть роль мужа и жены, а не быть ими на самом деле. Этого никто не требует, честное слово. Давайте договоримся так: вы подумаете до завтра, а завтра утром, в девять, мы вам позвоним. Если вы откажетесь, в десять есть самолет на Лос-Анджелес, вы спокойно улетите домой, а мы… будем искать вам замену. Что вам заказать на десерт?

10

Какое время суток диктует нам радикальные решения? Конечно же, ночь.

Днем Вирджиния бродила по солнечно-жаркому Вашингтону, уже просохшему после дождя, зашла в Национальный музей искусств и долго гуляла по выставке Родена, почти забыв о том выборе, который ей нужно сделать. А если еще точнее – она уговаривала себя забыть на время об этой проблеме. Потому что она даже приблизительно не знала, как, с какой стороны решать ей эту задачу. В музее она примкнула к какой-то экскурсии и внимательно слушала торопливый рассказ молоденького экзальтированного экскурсовода – тот рассказывал, что, когда Роден получил заказ на памятник Бальзаку, он первым делом отыскал старика портного, который когда-то шил Бальзаку всю одежду. В старых конторских книгах этого портного сохранились все бальзаковские мерки, и Роден заказал старику те же костюмы, которые тот шил для Бальзака.

Потом Роден нашел в Париже мясника, которому эти костюмы пришлись точно впору, и так получил бальзаковского двойника. И стал лепить бальзаковскую фигуру – сначала голого. На выставке было несколько фигур голого Бальзака – пузатого, с мощным торсом и какой-то величественной надменностью даже в этом огромном, действительно «бальзаковском» животе. Но одна скульптура поражала зрителей дерзостью и точностью выраженной в ней почти хулиганской идеи – мощная голая бальзаковская фигура стояла на постаменте, широко расставив ноги, выпятив пузо, надменно отведя чуть назад крутые плечи и двумя руками опираясь на свой торчащий из-под пуза пенис. Так на всех картинах средневековых художников рыцари держат руки на эфесе своей шпаги, как на главном мужском оружии.

У Родена Бальзак не просто держится за пенис, нет – мощь бальзаковского таланта опирается на это место, как на корень знания всех человеческих комедий. И даже без головы, только торсом и этим уверенным жестом скульптура несет свою торжествующую насмешку над так называемой сложностью и утонченностью бытия. А затем, вылепив крупную орлиную голову Бальзака и приладив ее к голому торсу, Роден укрыл бальзаковскую наготу длинным, с величественными складками плащом, но сохранил под плащом ту же позу…

Вирджиния долго бродила по выставке, восхищаясь мощью роденовского таланта, десятками других знаменитых скульптур, все вспоминая замечательную, ироническую насмешку мастера над сутью нашей жизни. Ей и невдомек было, что с той минуты, как она простилась с Купером и вышла из отеля побродить по Вашингтону, за ней по пятам идут два агента CIA и что не только для себя, но и для них она устроила эту экскурсию по роденовской выставке.

Вернувшись вечером в отель, она еще не приняла никакого решения – точнее, ей казалось, что не приняла. Она поужинала в том же ресторане, приняла душ, посмотрела по телевизору новости и какой-то фильм, все еще откладывая минуту, когда надо сказать себе: «Ну, как же быть? Да или нет?», позвонила домой, Марку. Она загадала – если Марк дома в этот вечер, если он ждет ее, она… да, она откажется от приключения. Но Марка, конечно, дома не было. Она взглянула на часы – там, в Лос-Анджелесе, всего-навсего семь вечера, он мог задержаться где-то. Но уже и не веря в то, что он будет дома позже, она все же отложила решение еще на час, а потом и еще, но, когда в час ночи по вашингтонскому времени, то есть в десять по времени того побережья, оператор сказал ей «телефон не отвечает», она знала, что утром скажет Куперу и Мак Кери свое «да». Да – потому что это «да» открывает ей какую-то другую жизнь, а не плесень ее прежнего существования. Да – потому что вот и она кому-то нужна, каким-то людям, которые будут от нее зависеть. А не то что этот Марк, который просто пользуется ее постелью и ее холодильником.

В восемь сорок Мак Кери получил рапорт о вчерашнем дне и сегодняшней ночи госпожи Вирджинии Парт. Она не заходила в советское посольство, не встречалась ни с одним посторонним человеком, а уж тем более русским, и только трижды за ночь пробовала дозвониться к себе домой. В 9.00 Мак Кери уже был в отеле «Кэпитол-Хилтон» и снизу по внутреннему телефону набрал ее номер:

– Доброе утро, госпожа Парт. Это Мак Кери. Как вам спалось?

11

Ставинскому сняли повязку, и доктор Лоренц сказал:

– Открывайте глаза. Смелей! Теперь вы увидите мир новыми глазами!

Ставинский разжал веки, и они открылись без боли. Ничего особенного в мире не произошло. Был обычный солнечный день – 26 сентября. За окном его палаты красногрудая птица села на ветку клена и с любопытством заглядывала через окно в палату, наклоня голову влево. Ставинский передразнил ее, тоже наклонил голову и посмотрел на птицу, потом усмехнулся и попросил зеркало.

– Рано еще, – сказал ему Лоренц. – У вас нормальные глаза, не беспокойтесь. Через три дня снимем повязку с носа и тогда любуйтесь собой сколько угодно. А сейчас приготовьтесь – к вам гости.

– Кто? – удивился Ставинский.

– Ваша жена.

– Жена-а?! Какая жена?

– Ну, это вам лучше знать – какая из ваших жен, – улыбнулся Лоренц и вмеcте с медсестрой вышел из палаты.

Ставинский бегло оглядел палату – чисто ли убрано? Вот те раз, эти деятели уже нашли ему жену, ну и темпы! Сейчас подсунут какую-нибудь кадровую шпионку, у которой на морде написано, что она разведчица. И завалят все дело. Открылась дверь, и в палату вошел Мак Кери, а с ним… Ставинский зажмурился. Он еще не понял, что с ним произошло, но какой-то внутренний страх, ужас, смятение памяти вытолкнули из глубин его подсознания совсем другой образ и другое лицо. Хотя нет – именно это лицо и именно этот образ, ведь он потому и зажмурился. вмеcте с Мак Кери в палату вошла его мать, его тридцатилетняя мама, – он не мог ошибиться. То же спокойно-округлое лицо с глубокими карими глазами, те же губы, нос, волосы, нет – эти приметы ничего не передают, конечно. Но это была именно та, самая светлая и самая обиженная им женщина в мире, которую он уже давно не вспоминал, которую он похоронил семнадцать лет назад на саратовском кладбище, которую…

– Привет! – сказал Мак Кери, заставляя Ставинского вынырнуть из детства. – Как самочувствие?

Усилием воли Ставинский заставил себя открыть глаза. Да, она похожа на его мать, хотя со второго взгляда он уже видел и различия: у нее несколько иной оттенок кожи, нет ямочек на шеках, и волосы чуть темней, – но все-таки она похожа на его маму и даже – на бабушку.

– Я хочу вас познакомить. Господин Роберт Вильямс – госпожа Вирджиния Парт. То есть с сегодняшнего дня она уже не Парт, а тоже Вильямс. Вот документы о регистрации вашего брака. Присаживайтесь, Вирджиния…

Вирджиния смотрела на этого лежащего человека, на белую повязку, пересекающую его лицо, и не могла понять, откуда – из его ли темных, выразительных глаз – хлынуло на нее странное беспокойство. Они не сказали еще друг другу ни слова – ни по-английски, ни по-русски, она практически еще не видит его лица, и все-таки что-то тронуло ее душу. Жалость, что ли?

Она села. Она не знала, что говорить, и он молчал, и только Мак Кери, как мог, скрашивал неловкость этой паузы.

– О'кей, господа! Пока вы будете привыкать и приглядываться друг к другу, я доложу вам, как идут дела. За эти дни, мистер, мы нашли вам не только жену, мы нашли вам новое имя и новую биографию. Это была непростая работа, но зато для советских у вас теперь настоящая американская фамилия и американская биография. Вы теперь доктор Роберт Вильямс. Подлинный Роберт Вильямс – зубной врач – имеет свой кабинет в Потомаке, штат Мэриленд. Это близко к Вашингтону, но я не думаю, что советские, оформляя ваши документы, приедут в Потомак проверять доктора Вильямса. Но позвонить они ему могут, и он знает, что им отвечать. Во всяком случае, другого одинокого зубного врача у нас под рукой нет. В день вашего отъезда он тоже уедет в отпуск, во Флориду, так что его телефон будет отвечать, что доктор в отъезде. Завтра Вирджиния поедет в советское посольство и, как новобрачная, попросит ускорить оформление виз. Ведь вы только что поженились и спешите в свадебное путешествие. Так что, господин Вильямс, вот вам биография этого доктора, тут двенадцать страниц текста по-русски и по-английски – теперь это ваша биография, и вы должны выучить ее наизусть до мельчайших подробностей. Вирджиния ее уже знает, но ей-то подробности ни к чему – ведь вы только поженились и знаете друг друга недавно. А о себе она вам сама расскажет, ей выдумывать нечего, она играет сама себя. Да, я забыл вам сказать, сэр, что мы точно выполнили вашу просьбу – ваша жена из Голливуда и говорит по-русски. Вы довольны?

Половину того, что сказал Мак Кери, Ставинский пропустил мимо ушей. Роберт Вильямс так Роберт Вильямс, какая ему разница. Хоть груздем назови, лишь бы положили в лукошко. Мельком он все же отметил их смекалку – молодцы, что нашли этого зубного врача, его коллегу. Мало ли что может возникнуть в дороге, но уж зубного врача он всегда сможет изобразить. Всю остальную болтовню он почти не расслышал, он смотрел на Вирджинию. Что думает сейчас о нем эта женщина, так похожая на его мать в молодости? И что думала бы сейчас о нем его мама? Мама бы заплакала, конечно, узнав, на какой риск он идет. Мама попыталась бы его отговорить, запретила бы – но разве он когда-нибудь слушал ее запреты? Сколько глупостей он совершил из-за этого, в какие только не попадал передряги! Мама так хотела, чтобы он выучился на врача. Но после третьего курса медицинского института он бросил медицину и ринулся на телевидение – славы ему захотелось! И вот – мама снова оказалась права – жизнь заставила его быть зубным техником, а теперь заставляет быть и врачом – липовым, правда. И, не отрывая глаз от Вирджинии, Ставинский-Вильямс дал себе слово: по приезде в Россию при первой возможности съездить в Саратов на мамину могилу.

А Вирджиния, разглядывая Ставинского, думала о своем. Вот лежит перед ней человек, который согласился на этот чудовищный риск – ради чего? Риск, на который идет Вирджиния, – ничто по сравнению с его риском. Она прилетит и улетит, дай Бог, из этой России, а он там останется. Насовсем, навек. Она кое-что слышала о сегодняшней России от своего бывшего русского бойфренда, в ту пору читала и модного, только что приехавшего на Запад Солженицына, и книгу Баррона «КГБ», и вся Москва, вся Россия виделась ей отсюда сплошным концлагерем. Залететь туда на несколько дней и тут же выскочить – уже была опасная затея, а вот этот человек сам, добровольно согласился там остаться. Таких людей называют каким-то специальным японским словом. Каким? Ах да – камикадзе! Но зачем, зачем он идет на это? Это ей еще предстояло понять…

Ставинский чувствовал, что пауза затягивается, что нужно что-то сказать. Мак Кери встал.

– Ладно, – сказал он. – Пока вы будете разглядывать друг друга, я поговорю с доктором Лоренцем.

Он вышел, и они остались вдвоем. Но ни он, ни она не спешили начинать разговор, да и не знали, о чем им говорить. Наконец Ставинский усмехнулся и сказал по-русски:

– Наверно, я выгляжу смешно в этой дурацкой повязке?

– Нет, – ответила она тоже по-русски. – Ви виглядываете, как ребьенок, которому набили нос.

Ставинский чуть не заплакал – этот мягкий грудной голос и эти слова – так действительно могла сказать только его мать. Он слабо улыбнулся:

– Вы очень похожи на мою маму…

Раздался негромкий телефонный звонок, Ставинский снял трубку.

– Привет, – сказал ему по-русски голос Керола, помощника Мак Кери. – Мой босс у вас?

– Он у доктора Лоренца. Я могу попросить телефонистку переключить вас.

– Да, попросите.

И снова они остались одни, в тишине. Молчали.

– Откуда вы знаете русский язык? – спросил Ставинский.

Но Вирджиния не успела ответить – вошел энергичный Мак Кери.

– О'кей, Вирджиния, нам пора ехать. Со своим мужем вы еще наговоритесь, а сейчас у нас масса дел.

Вирджиния встала.

– До свидания, – сказала она Ставинскому по-русски.

– До встречи, – ответил он.

– Доктор сказал, что через три-четыре дня вам снимут и эту повязку, – сказал Мак Кери. – Вирджиния, подождите меня в холле, я вас сейчас догоню, мне нужно сказать вашему мужу пару слов. – И когда за Вирджинией закрылась дверь, добавил: – Роман, звонил Керол – в Нью-Йорке полиция нашла подходящий труп, так что пора назначать ваши похороны. Если хотите, сегодня вы еще можете позвонить дочке как бы из Нью-Йорка, а завтра… завтра ей позвонят из полиции о том, что вы попали в автомобильную катастрофу.

Ставинский отрицательно покачал головой:

– Нет, завтра рано. Я хочу быть на этих похоронах.

– На своих похоронах?! – изумился Мак Кери.

– Да.

– Послушайте, это глупо. Нам придется ехать с вами и следить, чтобы вы чем-то не выдали себя. Это только лишняя трата времени.

– Я не выдам себя, не беспокойтесь. Просто я хочу увидеть дочь на своей могиле. Это не каждому удается, не так ли?

– Вы трудный человек, Ставинский.

– Моя фамилия Вильямс. Роберт Вильямс. А Ставинский погиб в автомобильной катастрофе, и я хочу его похоронить. Все-таки я имел к нему какое-то отношение. И пожалуйста, не злитесь. Ведь это последняя возможность увидеть дочь, вы понимаете?

– Хорошо. Я подумаю, как это сделать, – сказал Мак Кери.

– И вот что еще: не говорите Вирджинии об этих похоронах, ладно?

– О'кей, – согласился Мак Кери. – Позвоните сегодня дочери, что на днях выезжаете в Нью-Йорк.

12

Следующие дни были заполнены у Вирджинии разными мелкими хлопотами – вмеcте с Мак Кери они составили маршрут свадебного путешествия, потом она заказывала билеты в транспортном агентстве, потом в советском посольстве получала визы – там ее долго уговаривали лететь в Европу на самолете советской авиакомпании «Аэрофлот», и Вирджиния, по совету Мак Кери, долго и придирчиво выспрашивала о сервисе на самолете, о питании, о разнице в ценах, и только когда русские доказали ей, что на советских самолетах они с мужем сэкономят больше ста долларов, она согласилась, что из Европы они полетят в Москву «Аэрофлотом».

Домой – нет, домой из Москвы они полетят самолетом американской компании. «Каждая страна начинается в своем самолете», – сказала она русским с улыбкой. Но она охотно – тоже по разработанному с Мак Кери плану – согласилась ехать в Россию не по туристическому классу, а по классу «люкс». Это получалось на семьсот долларов дороже, зато у них будут лучший номер в отеле «Националь», индивидуальное питание, двухдневная индивидуальная поездка в Ленинград, билеты на любые спектакли московских театров, включая Большой театр, а также в любое время, когда они пожелают, персональная машина «Волга» с водителем и гид, который говорит по-английски.

Конечно, все это предполагало, как говорил Мак Кери, персонального гида-кагэбэшника и персонального шофера-кагэбэшника днем и не исключало круглосуточного прослушивания их разговоров в номере отеля, но именно это и входило в расчеты Мак Кери – если супруги Вильямс будут постоянно на виду у КГБ, к ним уже не приставят негласных сыщиков и надзирателей.

Короче, после часа беседы с советскими чиновниками и консулом, Вирджиния, к их удовольствию, прямо из посольства позвонила в свое туристическое агентство и попросила агента перезаказать билеты на самолет советской компании «Аэрофлот». Затем она взяла все нужные анкеты – их оказалось 24 листа, по двенадцать на нее и на мужа, и сказала, что на днях вышлет из Потомака и эти анкеты, и фотографии (их тоже нужно было сдать аж 12!). Советские попросили ее поспешить, не откладывать, ведь они должны сообщить об их прилете в Москву, чтобы там им забронировали хороший номер. Вирджиния заверила их, что вышлет и анкеты, и фотографии завтра же. Уже прощаясь с ними, Вирджиния спохватилась – ох, а какая будет погода в Москве, как одеваться? Наверное, будут морозы?…

Из посольства Вирджиния поехала по магазинам. Это тоже входило в разработанный Мак Кери план. «Если советские заподозрят что-то, – говорил он, – они могут послать за вами слежку. Поэтому поезжайте в «Лорд энд Тейлор» и «Блумингдейл», закажите там себе и мужу дубленки, теплые ботинки и вообще посорите немножко деньгами – это их успокоит».

Оба они – и Вирджиния, и Мак Кери – понимали, что ее визит в советское посольство – это проба сил, испытание для Вирджинии – справляется она со своей ролью или нет. Поэтому подготовка к этому визиту, а говоря по-киношному – репетиция, заняла больше времени, чем сам визит. Но зато сам визит прошел успешно. Мак Кери собственными глазами видел, как Вирджиния вышла из посольства, села в «свою» машину с номером штата Мэриленд и поехала по магазинам – слежки за ней не было.

Но другие мысли беспокоили Мак Кери. Они сорят тут деньгами, сделали человеку пластическую операцию, на послезавтра назначены похороны Ставинского (уже и дочь его прилетела в Нью-Йорк со своим женихом, и в полиции ей предъявили найденные у покойного документы и изуродованный до неузнаваемости труп), а как там Юрышев? Что, если вся эта игра окажется мыльным пузырем, если никакая лодка не сядет на мель в ближайшие дни или вообще КГБ играет какую-то свою игру и готовит им ловушку? Уж слишком гладко и хорошо все развивается, и Мак Кери это не нравилось. Сегодня – 1 октября, он с утра наведался в офис и усадил Керола следить за телетайпом и всеми сообщениями из Северной Европы, но в Европе было спокойно – если не считать, конечно, бурлящей Польши, коммунистической левизны во Франции, Ирландии, ну и так далее. Конечно, если советская подводная лодка сядет на мель сегодня или завтра, они – Мак Кери, Керол, Ставинский и Вирджиния – к началу операции еще не готовы: Ставинский еще в больнице, нос заживает не так быстро, как обещал доктор Лоренц, и еще нет виз для полета в СССР. Но лучше бы она все-таки появилась, эта лодка, тогда можно уверенно сказать, что Юрышев – это не фокус КГБ. И впереди был еще почти месяц юрышевского отпуска, они бы все успели…

Раздираемый этими мыслями, Мак Кери вызвал по рации Керола, передал ему слежку за Вирджинией, а сам уехал в офис. Как бы то ни было, а они сделали первый шаг – завтра вмеcте с анкетами Вирджинии и Роберта Вильямса в советское посольство пойдут фотографии Вирджинии и… Юрышева – подлинного Юрышева, чтобы не было никаких осечек при его выезде с Вирджинией из СССР.

Тем временем Вирджиния, накупив всякой зимней одежды для себя и для мужа, вернулась в отель. Ее «первый съемочный день» прошел успешно, но она не чувствовала удовлетворения. Конечно, она справилась со своей ролью, она была мила и респектабельна в советском посольстве, но какое-то внутреннее беспокойство и напряжение подтачивали ее душу. Этот человек в больничной палате, человек с глазами загнанного и смертельно раненного зверька… Даже не приняв душ, Вирджиния устало рухнула в постель и подумала, что у нее нет никакой охоты звонить Марку.

13

«Убитая горем дочь с прискорбием сообщает о преждевременной трагической кончине дорогого отца Романа Борисовича Ставинского. Отпевание и погребение в субботу, 3 октября, в 10 утра на кладбище Св. Владимирского монастыря, Нью-Джерси».

Ежедневная русская газета «Новое русское слово», выходящая в Нью-Йорке с 1910 года, по старой российской традиции печатает траурные объявления на самой первой странице рядом с сообщениями из Белого дома и другими политическими сенсациями. Ставинский сложил газету и, отбросил ее на заднее сиденье машины. Вот он и дожил до своих похорон. «Убитая горем дочь» нашла ему место на кладбище русского монастыря в Нью-Джерси, и даже будет отпевание.

Ставинский никогда не верил в Бога и никогда не знал, кем себя считать – русским или евреем, поскольку мать его была еврейкой, а отец – русским. В России это называется странным словом «полукровка», и в молодости, при получении паспорта, Ставинский записал себя русским – по отцу. Это открывало двери институтов и доступ на телевидение, и только в последние годы в отделах кадров завели новые расширенные анкеты, где нужно, помимо своей национальности, указывать девичью фамилию матери и полные фамилии, имена и отчества дедушек и бабушек по отцовской и материнской линиям. Это помогает отделам кадров выявить «скрытых» евреев, но Ставинскому это помогло получить разрешение на эмиграцию – ведь по израильским законам он еврей, поскольку мать у него еврейка. Но женат он был на русской, и поэтому Оля себя еврейкой никогда не считала. Да и какие они с ней, в самом деле, евреи, если по-еврейски не знают ни слова, если росли и воспитывались на русской культуре, в русских школах, с удовольствием отмечали русские и православные праздники – Пасху, масленицу и старый Новый год, а когда еврейские праздники – и не знали, и не интересовались.

С женой он разошелся ровно десять лет назад – она застала его дома с любовницей и ушла, хлопнув дверью, обозвав его «жидовской мордой», без всяких претензий на дочь, которую тоже назвала «жидовским отребьем». Ей было тридцать лет, она работала диктором московского телевидения, очень скоро выскочила замуж за украинского кинорежиссера и укатила с ним в Киев. А они с Олей прожили в России еще пару лет и укатили в эмиграцию по израильским визам. Но Оля в Израиль ехать не хотела, да и ему, как он считал, нечего там делать – он рвался в Большой Мир, в сказочную Америку. И вот – приехал. Приехал, чтобы в 46 лет лечь на каком-то полузаброшенном и запущенном кладбище в Нью-Джерси.

Ставинский усмехнулся – что ж, с этого кладбища в Нью-Джерси начинается его новая жизнь, посмотрим, какой она будет.

Мак Кери остановил машину на перекрестке и спросил у водителя соседней машины адрес русского монастыря – по карте получалось, что где-то рядом. И действительно, кладбище оказалось рядом – за перекрестком открывался старый парк с православной церковью и в глубине парка, за церковью, – покосившиеся и уходящие в землю православные кресты на могилах. Было без четверти десять утра, теплое октябрьское солнце сочилось сквозь густую зелень аллеи, по которой они въехали на кладбище.

Олю и ее жениха Джека Кросса, студента Портландского университета, они увидели сразу – на кладбище, кроме них, священника и двух рабочих возле дальней свежевыкопанной могилы, никого и не было. Мак Кери медленно повел машину в ту сторону.

– Наденьте очки, – сказал он Ставинскому. Ставинский надел темные очки.

– И не вздумайте выходить из машины.

– Не беспокойтесь, – сказал ему Ставинский.

Они медленно проехали мимо этой сиротливой группы и видели, как Оля и Джек с надеждой оглянулись на их машину – авось по объявлению в газете на похороны приехал кто-нибудь из друзей Романа Ставинского. Ставинский увидел лицо дочери – осунувшееся и заплаканное. У него сжалось сердце. Увидит ли он ее еще когда-нибудь? Вряд ли… Хотя… У него и на этот счет были планы. Оля получила гражданство, ее отец умер, и советские власти не имеют к ней никакого счета. Почему бы ей с мужем не приехать в Россию туристами? Или в гости к ее матери? Дорогу он им оплатит из тех ста тысяч, которые CIA положит на его счет, – нужно только придумать, откуда на нее свалятся эти деньги. Но это детали… Он заметил на себе пристальный взгляд Мак Кери. Ладно, изобразим горечь на лице. Горечь и печаль. Вот так. Тем более что Оля уже отвернулась. Мак Кери провел машину в нескольких метрах от его, Ставинского, могилы и остановил ее поодаль, у какого-то свежепокрашенного могильного креста.

– Пожалуйста, не выходите из машины, – снова сказал он.

– Не беспокойтесь, не выйду.

Мак Кери открыл дверцу машины, вышел, взял из багажника купленный еще в Вашингтоне венок без надписи и положил этот венок на чью-то могилу. Так было задумано с самого начала – для Оли и всех, кто мог приехать на похороны Ставинского, они были просто посетителями у чьей-то чужой могилы.

Мак Кери постоял несколько минут возле этой чужой могилы, а Ставинский слышал через открытое окно, как там, поодаль, возле его могилы дочка сказала священнику:

– Наверно, никого не будет. Начинайте, пожалуйста.

Священник стал у закрытого гроба, лежавшего на холмике свежевскопанной земли, и начал отпевать раба Божьего Романа Ставинского. Мак Кери вернулся, сел за баранку и тронул машину.

Ставинский последним взглядом окинул собственные похороны. Жалкая картина. Сиротливая и жалкая…

Когда они выехали с кладбища, он сказал Мак Кери:

– Давайте заедем в бар. Нужно выпить – помянуть покойника. Все-таки я знал его довольно близко.

– Н-да… – сказал Мак Кери. – Вы сильный человек, Ставинский.

14

Спустя три дня после визита Вирджинии в советское посольство дипломатическая почта доставила в Москву анкеты и фотографии семнадцати очередных американцев, которые просили у советского правительства въездные визы для туристической поездки в СССР. Из МИДа этот пакет переслали спецкурьером на площадь Дзержинского, 2, в 7-й туристический отдел Второго главного управления КГБ. Здесь, в канцелярии, анкеты изъяли из засургученного пакета, зарегистрировали в книге «Входящих документов», и большегрудая секретарша Катя аккуратно разложила их по отдельным папочкам, а затем понесла в кабинет начальника американского сектора майора Незначного.

– Новенькие прибыли, Фрол Евсеич, – сказала майору Незначному черноглазая двадцатипятилетняя Катя, внося в его кабинет эти папки на своей большой и высокой груди. Катина грудь не вмещалась ни в какой китель, и потому Кате давно разрешили ходить на работу не в форме, а в гражданском платье, несмотря на ее высшее сержантское звание – старшина. Собственно, в воинской гэбэшной форме в туристическом отделе вообще мало кто ходил на работу – по роду службы то и дело приходилось бывать в интуристовских гостиницах, ресторанах и прочих местах, где бывали иностранные гости, – но Катя, пользуясь этим спецразрешением, вообще ходила по учреждению в легкой прозрачной блузке, в тапочках-шлепанцах и какой-то полудомашней ситцевой юбке, которую распирали ее мощные, ядроподобные бедра.

Закрыв за собой тяжелую дверь, Катя подошла к заваленному газетами и бумагами письменному столу Незначного, обошла его, став совсем рядом с майором, положила перед ним папки с семнадцатью анкетами и, глядя на Незначного своими выпуклыми, с влажной поволокой глазами, ждала, не скажет ли он ей что-нибудь. Ее грудь нависала над его плечом, и Незначный слышал совсем рядом с собой печальное, томительное Катино дыхание. Он знал, что стоит ему протянуть руку к этой груди или к этим бедрам, как Катя обомлеет от счастья, темные, с поволокой глаза закатятся под веки, а все жарко-тяжелое Катино тело тут же упадет к нему на кресло, или на стол, или на пол – куда он прикажет. Но вот уже два года – с того самого дня, как Незначный из простого оперативника стал в свои тридцать три года начальником сектора и понял, что служебное рвение может вознести его еще выше, – с этого самого дня он держит Катю на расстоянии. Нечего! Нечего поддаваться томным вздохам этой коровы, его партийное и офицерское дела должны быть чистыми.

– Иди, Катя… – сказал он.

Катя вобрала воздух полной грудью, потом выпустила его с шумным печальным вздохом и молча направилась к двери. Незначный смотрел на ее крутые, перекатывающиеся под зеленой ситцевой юбкой бедра и мысленно восхитился своей стойкостью. Правильно, так держать, майор. Но когда дверь за Катей закрылась, майор Незначный вздохнул, представляя, как эта Катя понесет сейчас нерастраченный жар своего тела, большую мягкую грудь и бедра по другим кабинетам, и где-то там, в немецком, французском или японском секторе кто-нибудь из бездельничающих офицеров простым движением руки заголит мощные Катины прелести. Словно увидев эту сцену наяву, Незначный ревниво и нервно закурил.

С тех пор, как должность начсектора открыла ему доступ в офицерский распределитель III (начальственной) категории, что совсем рядом, в Большом Комсомольском переулке, Незначный испытывал дополнительное тщеславное удовольствие оттого, что курит не какие-то там «Столичные» или «Ту-134», а американский «Кент». Загасив спичку и выпустив облако дыма, Фрол Евсеич как бы поставил между собой и Катей дымовую завесу и взял себя в руки. Нужно работать. Конечно, ничего интересного в этих папках, которые принесла Катя, быть не может. Летний сезон закончился, за окном 1 октября, холодный полудождь-полуснег, самое отвратительное время года. В такое межсезонье, в эту октябрьскую ознобную сырость кого может занести в Россию, кроме безмозглых американских старух или ностальгирующих канадских украинцев тысяча восемьсот вшивого года рождения? Пойди выполни с таким контингентом план по вербовке! Вот уже два года он пытается убедить полковника Орлова, чтобы план по вербовке американских и канадских туристов ему давали разово, на год. Тогда богатый летний и недурной зимний уловы могут покрыть вынужденное безделье осенью и почти пустые сети весной. Но у Орлова свои доводы: а поквартальную премию как будем получать? Не будем?

Незначный открыл верхнюю папку. Так и есть. С первого же листа фотографий, приколотого к анкете, на него смотрели двенадцать совершенно одинаковых лиц одной и той же разукрашенной, как кукла, старухи. Мириам Стюард, 1903 года рождения, штат Небраска, одинокая, пенсионерка, застрахована компанией «Хелс энд Лайф иншуренс», проживает в каком-то занюханном Мэдисоне. Нужно взглянуть на карту – нет ли возле этого Мэдисона объектов специнтереса, но если и есть, усмехнулся про себя Незначный, что может знать о них эта Мириам Стюард, хозяйка прачечной-автомата?! Ладно, следующий. Снова двенадцать цветных фотографий, снова кукольно-детское старческое личико из штата Флорида – госпожа Рея Викс, 1908 года рождения…

Незначный никогда не мог понять, почему эти американские старики и старухи так много путешествуют… Особенно зимой и осенью. То есть он знал, конечно, что зимой и осенью цены на авиабилеты и всякие туры на Западе куда дешевле, чем летом, но даже и по самым дешевым билетам поди попробуй заставить его семидесятилетнюю мать поехать из Гжатска, скажем, в Бухару, Ригу или даже в Ялту! Он ее и в Москву-то вытащить не может годами – живет в своем ветхом домике на окраине Гжатска, копается там в своем огороде, и нет ей ничего милей на свете. А у этих американских старух да стариков такие дома во Флориде или еще где-то, что его матери и не снилось, а – нате, тащит их по всему свету в любую непогоду, катят они через города и страны в роскошных интуристовских автобусах, беззаботной стайкой вытряхиваются из этих автобусов у подъездов гостиниц, щелкают друг друга на фоне Кремля, русских церквей и Большого театра, ходят целыми днями по музеям и все улыбаются своими поразительно белыми вставными зубами. И все для них «вандерфул», «тачинг», «эксайтинг».

Но не станешь же вербовать эту семидесятитрехлетнюю Рею Викс, которая родила четверых детей, пережила третьего мужа и теперь наслаждается путешествиями – Китай, СССР, Стокгольм, Париж, Рим, Лондон. Ничего себе маршрут для ее возраста! Незначный открыл следующую папку. И тут с двенадцати следующих фотографий на него посмотрели карие, спокойные глаза г-жи Вирджинии Парт-Вильямс. Круглый абрис молодого лица, волосы аккуратно подобраны, рот чуть полуоткрыт в улыбке. Незначный метнул взгляд на анкету. Ух ты, актриса, прямо из Голливуда! Оч-чень интересно! История знает массу актрис, которые были прекрасными шпионками. Мата Хари и эта… как ее? Марлен Дитрих. Так, мотивы прибытия в СССР – свадебное путешествие. Кто же этот счастливый молодожен? Незначный с легким уколом зависти перелистнул анкету и увидел его – Роберт Вильямс, врач из Потомака, штат Мэриленд. Замкнутое лицо сорокашестилетнего холостяка, крепкая челюсть, прямой взгляд глаз малопонятного, серо-карего, что ли, цвета.

Неплохо! Конечно, лучше бы он был каким-нибудь физиком или химиком, на худой конец компьютерщиком, а еще бы лучше президентом компьютерной фирмы, и вообще эта актриса могла бы подобрать себе кого-нибудь из сенаторов, но, видать, не подобрала, а Незначному выбирать не приходится, особенно в такое время года. Итак, врач из Потомака, штат Мэриленд. Мэриленд – это же рядом с Вашингтоном.

Незначный встал из-за стола. Разминая затекшую ногу, обошел стол и сейф и подошел к полке с книгами, американскими журналами – «Лайф», «Тайм», «Ньюсуик», «Плейбой». Здесь же вперемежку с журналами стояли «КГБ» Баррона, «Большой террор» Конквиста и доклады CIA американскому Конгрессу. Но, порывшись в этом беспорядке, Незначный с досадой почесал в затылке. Опять этот Савин из научно-технического отдела утащил у него географический атлас США. Но звонить Савину и ругаться с ним некогда и неохота, у Незначного есть другая, «заветная» карта США. Он прошел к двери и тихим, неслышным движением опустил защелку английского замка. Именно об этом жесте – предвестнике близости – уже два года мечтает крутобедрая секретарша Катя. Но, усмехнулся про себя Незначный, сейчас этот жест не для нее. Он достал из кармана ключи от сейфа. Там, кроме всяких секретных инструкций, папок с текущими и архивными делами, стояла на самой нижней полке завернутая в газету «Известия» початая бутылка водки, рядом лежали два яблока для закуски, но не за этим открыл свой сейф Фрол Незначный. На дне сейфа, аккуратно уложенная в шестнадцатый том Советской энциклопедии, лежала особая, «заветная», карта США и Канады, которую – Незначный это хорошо знал – надо было давно либо уничтожить, либо сдать в секретную часть. Но не было сил проститься с этой картой, не было. Потому что на этой простой, двадцатикопеечной карте Незначный уже девять лет отмечает одному ему известными значками и цифрами американские города и веси, в которых живут его «крестники» – те, кого именно он, Незначный, склонил к сотрудничеству с КГБ во время их туристических или деловых приездов в СССР. Он не имел права вести этот учет и не знал, работают или еще не работают на КГБ эти люди, его дело – лишь первичная обработка приезжающих, а потом, если первичная обработка проходит успешно, «крестники» переходят совсем в другие руки, к полковнику Орлову, и лишь иногда, если какой-нибудь «крестник» или «крестница» снова прибывают в СССР, Незначного привлекают для его дальнейшей «доработки». Незначный открыл шестнадцатый том Советской энциклопедии, извлек сложенную гармошкой карту США и разложил ее на столе. Вот они, его маячки. Зелеными, красными и синими кружочками отмечены американские и канадские города, а внутри кружочков цифры – 32 человека в Нью-Йорке, 27 – в Лос-Анджелесе, 41 – в Бостоне, 4 – в Хьюстоне, 19 – в Вашингтоне, 11 – в Филадельфии, 14 – в Олбани…

Цифры приходится обновлять, заклеивать новыми, но эта работа всегда радует Незначного. Конечно, не все эти цифры шлют в центр свою информацию, не все еще встречаются с советскими агентами, но рано или поздно в каждой этой грядке прорастет посаженное Незначным зернышко и будет, будет давать свои плоды! С тихим удовольствием трудолюбивого садовника оглядел Незначный карту Америки. Совсем недурной сад посадил он в стране, где никогда еще не был. Во всяком случае, для девяти лет работы совсем недурной. А ведь он, Незначный, – всего лишь один из армии садовников КГБ, и, если сложить всю их работу, если нанести на эту карту всех резидентов и завербованных агентов – бизнесменов, адвокатов, ученых, журналистов, банкиров, президентов компаний, профессоров, чиновников, политических деятелей и священников – ого! – эта кичливая Америка покроется сыпью мигающих условными кодами датчиков… Ладно, нечего терять время на рассуждения, где этот Потомак в штате Мэриленд? Так, вот он. Ух ты – совсем рядом от Вашингтона, замечательно! Теперь можно и нужно позвонить Савину. Незначный быстро сложил карту, сунул ее в энциклопедию, а другой рукой уже снял трубку с телефонного аппарата и набрал короткий, четырехзначный внутренний номер.

– Савин? Это Незначный. Опять ты свистнул мой атлас Северной Америки? Ладно, не ори! Мне срочно нужна полная справка о Потомаке в штате Мэриленд. Да, похоже, есть кандидат в «крестники». Богатое предместье Вашинггона? Биржевые брокеры, дипломаты, чиновники высокого ранга, кто еще? А баз или спецобьектов нет в этом Потомаке? Короче, всю информацию, подробную карту, точки специнтереса – срочно, через десять минут, лады? Прислать тебе Катю?

Незначный положил трубку и придвинул к себе папку с анкетами прибывающих американцев. Пожалуй, для этой пары молодоженов нужна особая, отдельная папочка – тут пахнет интересной работой. Зубной врач из богатого предместья Вашингтона – значит, у этого Роберта Вильямса лечатся биржевые акулы капитализма, высокие чиновники вашингтонской администрации, дипломаты и мало ли кто еще! А актриска из Голливуда – это замечательно. Если они только поженились, значит, Вильямс будет устраивать приемы для своих друзей, сам выезжать в свет, на всякие парти и вечеринки – должен же он похвастать своей молодой женой…

Азарт охотника уже гнал мысли Незначного, но опыт удерживал от излишнего фантазерства. Теперь важно дотошно изучить все 24 страницы анкет этих молодоженов. Незначный вытащил из папки анкеты Вильямсов, положил в отдельную папку и рядом положил свой блокнот.

Оттачивая карандаш, он уже не спеша читал заполненную Вирджинией анкету. Она занималась в Нью-Йоркской театральной студии, изучала систему Станиславского и даже выучила русский, чтобы читать Станиславского и Чехова в подлиннике. Прекрасно. Будет тебе, детка, знакомство с театральными режиссерами и актерами, билеты в наши лучшие театры.

Мысленно Незначный уже прикидывал, кого из сотрудничающих с КГБ артистов и режиссеров свести с этой Вирджинией. У нее округлый ровный почерк, и каждую букву она выводит четко и полно, «о» круглое, замкнутое. Значит, характер спокойный, ровный, без экстравагантности, и натура цельная, несколько сдержанная. Похоже, тут нужен кто-нибудь из солидных, спокойных людей. И не обязательно артист, а скорей – режиссер или драматург. Дмитрий Ласадзе тут нужен, вот кто! А у этого Роберта Вильямса почерк резкий, концы каждой строки упрямо ползут вверх, отрываются от линеек в анкете. Самоуверенный, с комплексом неудовлетворенности, возможно – талантлив. До сорока шести был холостяком. Наверняка любит молоденьких девочек. А кто их не любит? – усмехнулся про себя Незначный. Будут тебе девочки, дорогой! Будет тебе такая девочка – задохнешься! Никакая молодая жена не удержит от соблазна, да она и не так молода, твоя Вирджиния…

И, выписывая себе в блокнот короткие, тезисами, наметки будущих ловушек для супругов Вильямс, план подхода и сближения с ними, Незначный снова и снова вглядывался в их лица и пытался оживить их в своем воображении. Конечно, он даст «добро» на их въезд в СССР. Еще бы! С сегодняшнего дня эти два лица становятся для него важней, родней и ближе, чем собственная жена. Он должен полюбить их, как близких друзей, он должен по этим анкетам и фотографиям представить себе их привычки, склонности, образ жизни. Этот Вильямс до сорока шести лет не был женат. Значит, привык жить для себя и, как все закоренелые холостяки, бережет здоровье. Незначному захотелось предложить ему закурить. А еще бы лучше сесть с ним за стол, поставить на этот стол бутылку водки и сразу обо всем договориться. Но так, конечно, нельзя, такой разговор будет у них в конце их визита в СССР, когда Незначный положит перед этим Вильямсом фотографии его любовных утех с русскими девочками. Уж он прижмет его к стенке этими фотографиями! Позор – приехал в СССР с молодой женой, а сам тут же ударился в разврат – потеря жены, репутации, клиентуры, фотографии оргий американского дантиста в Москве где-нибудь в «Вашингтон пост» или в «Плейбое». Как вам нравится, господин Вильямс, такая перспектива? Дорогой мой, милый! Каких девочек ты любишь больше? Блондинок, брюнеток, рыжих, толстеньких, худеньких, кричащих, постанывающих, томно-спокойных или с бешеным темпераментом? Ладно, мы тебя встретим в аэропорту и посмотрим, на каких задерживается твой взгляд. А тогда уж и подберем. Хотя… От Оленьки Маховой еще никто не отказывался, ни один иностранец! Оленька Махова – это нечто! Ее Незначный держал всегда про запас, на самый пожарный случай, когда «крестники» отвергали другие варианты. Но пожалуй, ради вашингтонского гостя можно пойти прямо с ферзя, тем более что эти Вильямсы приезжают всего на десять дней, и тут нельзя и дня терять, тут нужно сразу ходить с козырей. Ладно, отдам тебе Ольгу Махову, решил Незначный, гулять так гулять! Только давайте уж приезжайте быстрей, милые вы мои Вильямсы. Я тут окружу вас чисто русским гостеприимством, каждый ваш шаг заранее вычислю и на каждом шагу подложу что-нибудь эдакое, проверенное, что уже не раз сработало безотказно.

Незначный стал разрезать фотографии Вирджинии – одну нужно отправить в оперативный архив, одну – в картотеку, две – в гостиницу, где остановятся молодожены, одну – на Шереметьевскую таможню, а остальные останутся ему для оперативной работы, для сотрудников, которые будут «вести» этих Вильямсов по московским и ленинградским улицам, в ресторанах, в театрах и в больницах, куда непременно устроит визит Вильямсу Незначный – так сказать, дружеская встреча с советскими коллегами.

«Дорогая моя», – нежно подумал о Вирджинии Незначный, разглядывая еще раз ее фотографию. Морщиночки у тебя небольшие у глаз и улыбка на губах. Любишь посмеяться? Насмешим. Найдем хохмачей. Только приезжай, приезжай поскорей и привози своего дантиста… Я бы и сам тебя посмешил и приласкал по-нашему, по-русски. А может, действительно самому ею заняться, мелькнуло в мозгу у Незначного.

Азарт, азарт профессионального охотника разбередил душу Незначного, а теплые карие глаза этой актрисы из Голливуда наполнили сердце мужским томлением. В конце концов, чем черт не шутит…

Кто-то дернул снаружи дверь его кабинета, оторвал от мыслей.

– Кто там? – спросил Незначиый.

– Савин вам справку прислал, Фрол Евсеич, – послышался из-за двери Катин голос.

– Сейчас… – Незначный встал, прошел к двери и открыл ее.

За дверью стояла Катя. В руках у нее был атлас США и отдельно – несколько листов справки по Потомаку с подробной, переснятой из географической энциклопедии США картой этого городка в пригороде Вашингтона.

Незначный протянул руку за этими материалами, но Катя словно не видела этого жеста.

– Вы поглядите, что на улице творится! – сказала она Незначному и быстро прошла мимо него в кабинет, к зарешеченному окну.

Незначный невольно посмотрел ей вслед и дальше – за окно.

За окном действительно «творилось» нечто – сплошной метельный снегопад, первая зимняя московская вьюга. Снег шел такой густой, что в кабинете потемнело, а он и не заметил этого – так увлекся своими американцами. Даже другие анкеты еще не просмотрел.

– Нет, вы глядите, глядите, что делается! – восторженно сказала Катя, налегая на подоконник своей полной грудью, отчего юбка задралась на ее ногах и шары бедер закруглились еще больше. – Глядите!

Незначный подошел к окну. С четвертого этажа их большого монолитного здания был виден перекресток улицы Дзержинского и Кузнецкого моста. Но сейчас вся перспектива улиц была заштрихована, закрыта этой первой навалившейся на город метелью.

В еще не прихваченной морозцем снежной жиже беспомощно, с залепленными снегом окнами торчал на перекрестке троллейбус – его слетевшие с проводов штанги болтались в воздухе, высекая при встрече с проводами белые искры. Из троллейбуса выходили на улицу люди и спешили к тротуару на разъезжающихся в снегу ногах. Какая-то женщина с полными сумками в руках, уже добравшись до тротуара, сделала немыслимый пируэт и упала. Сумки разлетелись в разные стороны, и из них покатились по снегу красные болгарские помидоры. И, не вставая с тротуара, женщина принялась собирать их.

– Вон слева, слева еще три! – подсказывала ей сверху Катя, словно та могла ее слышать. Стоя позади Кати, которая своей фигурой перекрывала две трети узкого подоконника, Незначный тоже наклонился вперед, чтобы увидеть безумие этой метели и эту женщину на тротуаре, и невольно коснулся своим животом жарких Катиных бедер. Катя замерла, и ее дыхание остановилось. И руки Незначного сами собой, против его воли и рассудка, легли на Катины бедра.

Но, даже нарушая собственный зарок и служебную дисциплину, даже загребая на себя руками большую и мягкую Катину грудь, помнил Незначный, что скоро, скоро приплывут, прилетят в его сети новенькие американские «крестники» – Вирджиния и Роберт Вильямс. И ликовал при этих мыслях, передавая и Кате свое волнение.

15

– Джек? Привет, Джек! Как поживаете? Это Дэвид из «Вашингтон найт-ревю». Мы с вами месяц назад виделись в Стокгольме…

– А, Дэвид! – донеслось из далекой Москвы, и Мак Кери понял, что Стивенсон узнал его и удивился его звонку. – Как дела, Дэвид?…

– Все замечательно. А как у вас?

Мак Кери и сам не знал, о чем и как говорить со Стивенсоном. Но сегодня 6 октября, через полчаса идти на доклад к шефу, а что докладывать? Никакой подводной лодки у берегов Швеции нет, хотя Юрышев обещал, что она появится в начале октября. Но может быть, Юрышев подал Стивенсону какой-нибудь знак, позвонил и сказал, что операция отменяется, откладывается или еще что-нибудь. Говорить об этом со Стивенсоном напрямую нельзя – телефон Стивенсона, как и всех остальных иностранных корреспондентов в Москве, безусловно, прослушивается КГБ. Но как-то же нужно дать знать этому Стивенсону, что он от него хочет…

– Вы обещали нам статью, Джек. Помните? – начал Мак Кери. – Вы говорили, что пришлете в начале октября. Сейчас уже 6 октября, редактор просил меня узнать, планировать ли вашу статью в ближайшие номера или нет. Я имею в виду – будет ли ваша статья в начале октября… – Мак Кери говорил без остановки, нажимая на слова «начало октября», чтобы Стивенсон сообразил, о чем идет речь. – Если статья еще не готова, это не страшно, Джек, лишь бы знать, что она наверняка будет. Что вы скажете, Джек? У вас не изменились планы?

Стивенсон молчал. Он там соображал, наверно, что и как ответить.

– Алло! – сказал Мак Кери. – Может, вы назовете другую дату? Подумайте, Джек! Нам очень нужна эта статья.

– Кхм… – прокашлялся Стивенсон. – Честно говоря, Дэвид, у меня нет возможности собрать материал для этой статьи. Знаете, тут ведь так все секретно, у этих русских… – Он наконец нашел форму и тон разговора, и голос у него стал уверенней. Он знал, что все его телефонные разговоры КГБ записывает на пленку, но позволял себе отпускать всякие шпильки в адрес русских, пусть слушают, черти. – Вчера я попробовал встретиться с шеф-поваром Кремля, хотел написать репортаж о кремлевской столовой, так и то мне не разрешили – оказывается, меню господина Брежнева тоже засекречено. Поэтому даже не знаю, что вам сказать. Тут очень трудно работать, а достать какой-нибудь свежий материал просто невозможно…

– Понятно, – огорченно сказал Мак Кери. – Жаль… Ну, хорошо. Если будут какие-то новости, звоните, ладно? Как там погода в Москве?

– Бр-р… – только и сказал Стивенсон.

– Всего наилучшего, Джек!

– И вам…

Мак Кери повесил трубку – он звонил Стивенсону не из CIA, а из телефонного автомата, поскольку русские в советском посольстве уже давно имеют аппаратуру, которая позволяет им прослушивать телефонные разговоры CIA. «Дожили! – подумал Мак Кери. – Разговариваешь с Москвой и боишься, что тебя подслушивает КГБ сразу с двух сторон провода – и в Москве, и в Вашингтоне. Черт подери этого Стивенсона, сидит там, может быть, в миле от этого Юрышева и не может с ним связаться. А тут поди угадай, когда появится эта лодка – сегодня? завтра? или никогда?»

Он вышел из телефонной будки, сел в свой «форд» 79-го года и взглянул на часы. Было полтретьего, на три часа дня у него был назначен доклад шефу о готовности операции «Чужое лицо».

Но когда он приехал в офис и, проходя к лифту, привычно кивнул дежурному охраннику: «Хай, Билли! Как дела?» – черный Билл удивленно вскинул на него глаза:

– Сэр, вы еще ничего не знаете? В Египте убили Садата.

16

– Эмиграция – это отдельная страна. Да-да, есть Россия, есть Америка, Китай, Франция. А еще есть такая страна – эмиграция, – говорил Ставинский. – Когда я уезжал из России, я думал, что еду в Америку. Из России в Америку. Из мрака к свету. Из варварства и отсталости в двадцать третий век. Но оказалось, что я приехал не в Америку. Я приехал в жестокую и чужую страну, которой нет на карте, – в эмиграцию. В этой стране нет столицы, нет театров, нет жизни. Это какая-то пустыня или океан, где каждый плавает на своей отдельной льдине и ищет, куда бы ему приткнуться. Некоторые выстроили себе на этих льдинах дома с гаражами и даже плавательными бассейнами, некоторые собрались и организовали такие архипелаги из этих льдин, как Брайтон-Бич в Нью-Йорке, и у них там есть даже свои русские рестораны и кинотеатр, где они смотрят фильмы из своей прошлой жизни – советские фильмы. Но все равно это жизнь на льдине. Холодная и пустая. Дети сбегают с этих льдин. Дети уходят в американскую жизнь, как-то приживаются в Америке, или в Европе, или в Израиле и становятся нормальными людьми. Но взрослые, такие как я… Нет. Мы остаемся на льдине, мы обречены плыть на своей льдине в одиночку до самого конца жизни. И тут ни при чем Америка, Америка ни в чем не виновата. Я думаю, что, если бы можно было эмигрировать на тот свет, даже в рай, с нами там было бы то же самое. Потому что, когда вы отрезаете корни молодому деревцу, оно на новой почве пускает новые корни. Но отрежьте корни взрослому дереву – и оно погибло, оно засохнет. Я не хочу сохнуть на своей льдине. Я хочу в старую жизнь. Я помню, в Вене, в ХИАСе, нам говорили, что мы вырвались из тюрьмы на свободу. Это правильно, но что мне делать с этой свободой? Я в той тюрьме чувствовал себя свободней, чем здесь, – я там жил, жил на полную катушку, преодолевал какие-то трудности и гордился этим, обсуждал порядки в этой тюрьме со своими друзьями, спорил, любил женщин, читал запрещенную литературу – у меня была полная жизнь, вы понимаете?

Вирджиния не прерывала его. Слушала. Уже третий день они убивают время в ожидании, когда их отправят в Россию. Мак Кери сказал, что все дело за визами из советского посольства. По идее, визы должны быть со дня на день, сказал он, из советского посольства-таки позвонили в Потомак доктору Вильямсу, якобы уточнить какие-то детали в их анкетах. Но доктор Вильямс был готов к этому звонку, четко и точно ответил на их вопросы, и русские обещали ему, что визы будут в ближайшее время. Теперь у Ставинского и Вирджинии было много свободного времени, и это время они проводили вмеcте – гуляли по Вашингтону, сидели в дорогих кафе, ходили по выставкам и музеям, кормили белок в парках. И Ставинский рассказывал Вирджинии о своей жизни и о России.

– Нет, вы, американцы, не можете этого понять. Вам кажется, что если человек тоскует по своей родине – значит, ему не нравится ваша страна. Но в том-то и дело, что эта страна – ваша. Она не стала моей, хотя я прожил здесь шесть лет. И никогда не станет, потому что я не рос на этой земле, не дрался здесь с мальчишками, не стрелял здесь по воробьям, не стоял здесь в очереди за хлебом и не целовал здесь свою первую женщину. Мне здесь нечего делать, да и неинтересно делать что-то. Ради кого? Для кого?

Черная белка выскочила из-за куста на аллею и уселась на задних лапках, изящно подняв пышный хвост и вопросительно глядя на Ставинского и Вирджинию черными бусинками глаз.

– Вот, – сказал Ставинский. – У вас даже белки другие – черные. А в России белки рыжие. И я привык к рыжим белкам, ну что тут поделаешь? Знаете, что сказала мне дочь, когда мы сюда приехали? Она полгода не выходила из квартиры, даже в парк погулять. Она говорила: «Папа, мне здесь цветочки не пахнут, меня здесь солнышко не греет, меня здесь травка не ласкает, отвези меня назад». Вот. Но у нее это прошло, она уже и по-русски едва говорит, а я… Нет, меня здесь солнышко не греет… И поэтому я должен, должен вернуться.

17

– Хорошо, допустим, что убийство Садата смешало им какие-то планы. Хотя и не доказано, что русские имеют отношение к этому убийству, но ясно, что им это на руку. На их месте я бы тоже не стал сейчас напрягать обстановку в мире до такой степени – в Египте убивать Садата и в то же время пугать Европу своими подводными лодками. Я бы тоже что-то изменил, отложил. Но сегодня уже двадцатое октября, сколько можно ждать? Неужели никак нельзя связаться с этим Юрышевым и узнать, в чем там дело?

Даниел Дж. Купер раскачивался в кресле и тоскливо смотрел в окно. Октябрьские дожди заштриховали Вашингтон, убийство Садата дает Кремлю новые карты для игры на Ближнем Востоке, Белый дом требует от CIA точной информации о русских планах, и он, Купер, уже намекал в верхах, что в ближайшее время даст президенту самую точную информацию, но… где же эта чертова подводная лодка и где этот полковник Юрышев?

– Я уже дважды звонил в Москву этому Стивенсону, – сказал Мак Кери. – Но у него никаких новостей нет, а сам он выйти на этого Юрышева не может. И вообще, выходить на него напрямую опасно – можно завалить все дело. Единственное, что остается, – ждать седьмого ноября, военного парада на Красной площади. Обычно на этих парадах бывает весь Генеральный штаб. Если Юрышев будет на этом параде, Стивенсон может как бы случайно попасться ему на глаза и дальше – судя по обстановке… Но для этого его нужно вызвать из России и проинструктировать. И было бы эффективней, если б вы с ним поговорили сами.

– Н-да… Слабая возможность, прямо скажем. Как говорят русские, хуже нет, чем ждать и догонять. Ладно, я знаю редактора «Вашингтон геральд». Попробую уговорить его вызвать этого Стивенсона сюда на пару дней. А что с этим двойником-эмигрантом и его «женой»?

– По-моему, у них роман в самом разгаре, – усмехнулся Мак Кери. – Во всяком случае, они все время вмеcте, и я боюсь, как бы они не поженились всерьез. Тогда либо он откажется лететь, либо она тоже захочет остаться в России.

– Этого только не хватало! CIA в качестве сводни или бракопосреднического бюро. А что? Может быть, в самом деле нам с вами закрыть эту лавочку и стать свахами – у нас это неплохо получилось. У них уже есть визы в Союз?

– Визы пришли доктору Вильямсу четыре дня назад, и вчера он улетел во Флориду отдыхать. Но Ставинскому и госпоже Парт я еще не сказал, что есть визы, – как я им тогда могу объяснить задержку?

– Хорошо. Давайте подождем еще, ну… пять дней. Если не будет ни подводной лодки, ни сигнала от Юрышева – придется их отпустить по домам.

– Ну, госпожа Парт поедет, конечно, домой. Но вот Ставинский… Он уже похоронен, он не может вернуться к дочке с того света. К тому же с чужим лицом.

– Н-да… Действительно. Что же он будет делать?

– Придется, я думаю, заплатить ему хотя бы треть обещанной суммы как неустойку или компенсацию. А дальше пусть он сам думает.

– Но как он будет жить в Америке? Под какой фамилией? Ведь его сошиал-секьюрити номер уже закрыт. А добывать ему другой – это объяснять в ФБР, что, и как, и зачем! Елки-палки, ну и кашу мы с вами заварили! – Купер встал и со вздохом подошел к окну. Скука серого дождя была за стеклом. Там, в Москве, семь законспирированных резидентов работают в разных советских организациях на CIA. Несколько русских дипломатов и сотрудников МИДа в Москве не брезгуют брать взятки. Но он не может выпустить их на этого Юрышева – это слишком рискованно. Нет, нужно ждать. Как это поется в русской песне? «Нужно только выучиться ждать, нужно быть спокойным и упрямым…»

– Ладно, – сказал он. – Ждем до двадцать пятого числа.

18

Уже несколько раз звонил Вирджинии Марк, говорил, что скучает и хочет прилететь к ней в Вашингтон. Мужчины всегда так. Когда она была там, под боком, он целыми днями, а порой и ночами, шлялся где-то, ему не сиделось с ней дома, у него были свои дела, свои компании. А теперь он заскучал. Вирджиния нервно отвечала, что занята, что целыми днями съемки, что она вот-вот должна улететь в экспедицию, а Марк говорил, что он тем более хочет повидать ее перед отъездом, ведь они уже месяц не виделись. Последний разговор был особенно трудный, Марк наигранно бодрым голосом спросил, не завела ли она себе любовника в Вашингтоне, и Вирджиния тут же нагрубила ему – она же не проверяла его, когда он исчезал из дома с голливудскими потаскухами, которые называли себя продюсерами. Марк обиделся, Вирджиния бросила трубку. Она и сама не знала, что с ней происходит. Разум взрослой женщины говорил ей, что нельзя увлекаться этим русским камикадзе – тут нет будущего, он останется в России и пропадет там. А если и не пропадет – что ей из этого, они уже никогда не увидятся. Но совсем другое чувство заставляло ее ждать, когда он позвонит, и проводить с ним все свободное время. Жалость к нему? Нет, это уже была не жалость, а что-то совсем другое, чему и нет названия. Но предложите любой женщине встретиться с мужчиной, который сознательно идет на чудовищный, смертельный риск, – скажем, на пересадку сердца или на безвозвратный полет на Венеру, – и она скажет: «Да, я хочу его видеть», и за этим «видеть» будет гораздо большее. Может быть, потому в пещерный век женщины крепче и верней любили своих мужчин – ведь эти мужчины каждый день уходили на смертельный риск охоты на диких зверей… И еще одно, какое-то неосознанное чувство ревности руководило ею – ревности к России. Вирджиния считала себя американкой, настоящей американкой, да она и была ею. И вот появляется человек, который готов изменить ее стране, который предпочитает какую-то далекую, страшную Россию ее стране, словно бросает одну женщину ради другой.

Показать ему эту страну, заставить его если не полюбить, то хотя бы восхититься тем, чем она, американка, привыкла гордиться с детства, считая, как и все американцы, что нет в мире места лучше Америки и нет страны прекрасней…

Вирджиния набрала в «Эксоне» путеводителей по всем окрестностям Вашингтона, и они со Ставинским объезжали национальные парки, этнографические музеи, останавливались в экзотических индейских ресторанах-бунгало, в японских, китайских, французских и украинских ресторанах, ходили на концерты симфонического оркестра Ростроповича, на французский балет, в японский театр – весь мир был в Америке, все и вся приезжали сюда, на эту «крышу мира», а он, Ставинский, – отсюда?

В их отношениях еще не было того, о чем сказал Мак Кери своему шефу Даниелу Дж. Куперу, – не было постели, даже поцелуев или тех как бы случайных касаний рук, плеч, взглядов, которые возбуждают сексуальный позыв. Ставинский вел себя как брат, как сын – и это легко сломало привычную настороженность женщины к мужчине, который может и даже как бы имеет право посягнуть на тебя – все-таки они хоть и фиктивные, но «супруги»… Но это же и задевало ее женское самолюбие – вот после целого проведенного совместно дня, после прогулки по романтическому национальному парку, где они стояли над рокочущим водопадом Потомака, бродили среди осенней зелени в уютной осенней тишине, после вечернего концерта с расслабляющей музыкой Сен-Санса, – вот он привозит ее в отель, провожает до лифта и… «Спокойной ночи, Вирджиния. Какие у нас планы на завтра?» – «Еще не знаю. Может быть, с утра позвонит мистер Мак Кери?» – «О'кей, созвонимся. Спокойной ночи!»

Она уходила в свой номер, перебирая в памяти прожитый день, и нигде не могла найти то, что выдало бы в нем иное, кроме дружеского, к ней отношение. Что он – не хочет замечать в ней женщину? Или она уже не способна привлечь мужчину? Он так бредит своей Россией, он так спокойно, как путешественник, разглядывает все эти водопады, парки, скалы, рестораны – ну так пусть он едет в свою чертову Россию, скорей бы! И вообще, какого черта эти сиайэшники тянут с командировкой? Уже прошел месяц, как она торчит в этом Вашингтоне, практически ее «контракт» кончился вчера, а она еще и не летала в Россию и неизвестно, когда полетит. Она может спокойно сказать им: все, месяц истек, и она больше не может этим заниматься. И – уехать домой. В конце концов, это их дело, а не ее. Они просили у нее месяц – этот месяц истек… Да, пожалуй, она так и сделает. Завтра же утром. Позвонит этому Мак Кери и скажет. И пусть они выплатят все деньги, которые ей положены за этот месяц. А то, что не было командировки в Россию, – это не ее вина…

Но приходило очередное утро, звонил Ставинский, у него был веселый и чуть ироничный голос: «Алло, миссис Вильямс? Это ваш муж. Как вы спали, дорогая? Я думаю, не поехать ли нам сегодня за город? Погода роскошная, солнце, теплынь…» И она говорила себе: ладно, подождем еще день, но она уже врала себе, потому что ждала, что сегодня, сегодня у них со Ставинским случится что-то.

На белом, взятом напрокат «ягуаре» Ставинский приезжал за ней в отель – свежий, гладко выбритый, в хорошем французском костюме, который они вдвоем выбрали ему в «Блумингдейле», и снова, после легкого завтрака в отеле, хайвеи и сельские дороги летели под колеса их машины, и Ставинский со смехом превышал дозволенную скорость и швырял на заднее сиденье полученные от полиции штрафы – со штрафами потом разберется CIA, в крайнем случае они переведут эти штрафы в Россию, шутил он.

В отличие от Вирджинии Ставинский хорошо знал, что влечет его к этой женщине. Он влюбился в нее с первого взгляда, еще тогда, в больничной палате. Это была именно та женщина, которую с юности ищет себе каждый мужчина и почти никогда не находит, – женщина, похожая на его мать. И надо же случиться, что он встретил ее именно тогда, когда ему уже сделали пластическую операцию, когда он похоронил самого себя на кладбище в Нью-Джерси и у него нет пути назад – он должен вернуться в Россию, должен ее потерять. Тем дороже были для него все дни, проведенные с ней, тем охотнее он возил ее по ее любимой Америке, по этим кемпингам, отелям, ресторанам, паркам, сорил деньгами – порой ему казалось, что как бы через нее он отдает своей матери то, что недодал. Ведь каждый мальчик мечтает в детстве подарить своей матери целый мир – путешествия по дальним странам, роскошь и комфорт заморских стран, концерты, пляжи, выставки, дорогие рестораны.

У Ставинского было чувство, что теперь он делает это не только ради самой Вирджинии, но и ради матери. И он ждал, он уже с нетерпением ждал этой поездки в Россию – там он покажет Вирджинии то, что в детстве собирался показать своей маме, – Ленинград и Москву, столичные театры и концертные залы, интуристовские отели, выставки, Большой театр, Пушкинский музей, Эрмитаж, Невский проспект, загородные московские рестораны с грузинской кухней, Дом кино и Дом журналистов – за деньги там можно побывать повсюду, но мама не дожила до его денег, мама лежит на саратовском кладбище, так и не осуществив мечту своей юности – побывать хотя бы в Ленинграде…

Он уже знал, что не выдаст операцию КГБ, не станет подвергать риску эту женщину. Черт с ним, думал он о самом себе, черт со мной, не пропаду, а если пропаду – так и черт с ним, со мной, сколько можно жить, загнивая в собственной горечи и желчи, зато хоть напоследок поживу как надо. Конечно, КГБ спохватится и начнет искать того человека, который улетит вместо него из России, и будет объявлен всесоюзный розыск, и значит – по всей стране, в каждом, самом глухом и дальнем отделении милиции будут висеть его фотографии, и хоть ты сделай себе еще одну пластическую операцию (а где в России сделаешь пластическую операцию, там их не делают) – не поможет, рано или поздно КГБ выйдет на него, петля затянется. Ну и что? – бравировал он сам перед собой, можно будет принять яд и кончить с этой жизнью, но зато это будет – ЖИЗНЬ. Он еще успеет пожить в России, и он еще успеет поцеловать эту женщину – там, в Москве…

Честно говоря, он просто трусил, просто боялся прикоснуться к Вирджинии, показать ей свое желание, страсть – кто он для нее? Неудачник, не прижившийся в ее стране. Слабак, который так и не смог адаптироваться и не стал американцем. Да, только и всего. Она принимает его дружбу, его откровенность потому, что они в одной упряжке, потому что таков у нее контракт с CIA. Это их работа – быть какое-то время вмеcте. И только. Но если он позволит себе что-то большее, как она ответит на это? Даст по морде? Окатит холодом американского презрения? Повернется и улетит в свою Калифорнию? Нет, он не может сейчас позволить себе такую роскошь – потерять эту женщину. Он будет часами рассказывать ей о России, о себе, о своей маме, о бывшей жене, о дочке, о московском телевидении, где проработал двенадцать лет, о Портланде и первых годах эмиграции, даже о Барбаре из «7/11», а потом, отвезя ее в отель, вернется в свой «Шаратон», вызовет на час какую-нибудь японку и облегчит накипевшую за день страсть, но не тронет Вирджинию, не прикоснется к ней и ничем не выдаст себя ради того, чтобы ее же не потерять раньше времени.

…Вечером, 27 октября, когда они с Вирджинией прикатили в отель с очередного концерта, их ждал в вестибюле Мак Кери. У него было хмурое и официальное лицо.

19

Мак Кери только сегодня утром прилетел из Стокгольма и днем совещался с Даниелом Дж. Купером. Редактор «Вашингтон геральд» не стал вызывать своего московского корреспондента в Вашингтон, с трудом удалось вытащить Стивенсона хотя бы на день опять в Стокгольм, да и то потому, что в Стокгольме у него шведка-любовница. Но толку от их встречи не было никакого – Стивенсон наотрез отказался искать этого полковника Юрышева, а на предложение как бы невзначай встретиться с ним на военном параде на Красной площади сказал скептически:

– Теперь, после убийства Садата, во время военного парада на Красной площади будет такая охрана трибун, что не только встретиться – дохнуть не дадут. Нечего и думать подойти к трибуне военных. Я получил белый пригласительный билет на трибуну журналистов – это триста метров от правительственных трибун, и максимум, что можно сделать, – это снять эти трибуны телеобъективом. Ну и какой толк? Даже если Юрышев будет на параде – как он узнает, что я снимаю его с такого расстояния? Он будет стоять истуканом, как все они, руку под козырек, и все.

Так ни с чем Мак Кери и прилетел назад в Америку, и они с шефом решили закрыть это дело. Во всяком случае, надеяться, что лодка всплывет возле берегов Швеции завтра или послезавтра, нечего – если она не всплыла практически в течение всего октября, то, скорей всего, русские отменили эту операцию и нужно искать другие способы выйти на этого Юрышева. Но это займет время, и держать тут двух людей – Вирджинию и Ставинского – бессмысленно.

В баре Мак Кери заказал Вирджинии ее любимую джинджиреллу, а себе и Ставинскому водку с оранжадом.

– К сожалению, у нас изменились планы, и эта операция отменяется или… или откладывается на неопределенный срок, – сказал Мак Кери Ставинскому и Вирджинии. – Госпожа Парт, спасибо вам за сотрудничество, вы получите все, что вам причитается за этот месяц, и будем считать, что наш фильм закрыт. Завтра или послезавтра – как захотите – вы можете лететь в Лос-Анджелес, у вас на руках билет с открытой датой. И вот ваш чек. Здесь не указано, что это от CIA, не беспокойтесь. Чек от военной киностудии, так что, если хотите, можете сказать своим друзьям, что вы снимались в фильме для американской армии.

Он увидел, что Вирджиния заглянула в чек и что ее лицо удивленно и обрадованно вспыхнуло от полученной суммы – 7500 долларов. Он усмехнулся:

– Еще раз спасибо. – И повернулся к Ставинскому: – С вами, конечно, несколько сложней, господин… гм-м… даже не знаю, как вас теперь называть. Во всяком случае, вот ваш чек – здесь ровно треть той суммы, о которой мы с вами договаривались. Чек без фамилии, на предъявителя, так что не потеряйте – утром в банке можете обменять его на наличные или на травел-чеки. Дальше: мы понимаем, что с таким, не своим, лицом вы не можете воскреснуть из мертвых и явиться к дочери, но если хотите, – доктор Лоренц вернет вам ваше лицо. А по поводу вашей смерти – ну, я думаю, что это была обычная полицейская ошибка. Вас ограбили какие-то бандиты, избили, раздели и без сознания выбросили из машины, и вы пару недель провалялись в госпитале, а грабитель с вашими документами попал в автомобильную катастрофу, и по этим документам полиция сообщила дочке о вашей смерти. Так бывает. Подробности и всякие шрамы на теле можно сотворить в той же клинике у доктора Лоренца. Деньги, которые мы вам даем, я думаю, компенсируют этот моральный урон. – Он видел, что для Ставинского это был сильный удар, почти нокаут.

– А что? Русские не дали нам въездные визы? – глухо спросил Ставинский.

– Нет, визы есть. Просто, как я вам сказал, у нас изменились планы, в которые я посвятить вас не могу.

– А если… а если я откажусь от вашего предложения?

– То есть? – не понял Мак Кери. – От денег?

– Нет. – Ставинский усмехнулся. – От денег – нет. А вот снова менять лицо и воскреснуть опять как Ставинский…

– Ну что ж. Я предполагал это. Мы вам поможем изменить фамилию, – сказал Мак Кери. – В принципе, по американским законам любой гражданин может изменить свою фамилию.

– Нет, вы меня не поняли. У меня уже есть фамилия, моя фамилия Вильямс, Роберт Вильямс. У вас на эту фамилию мои документы и виза в СССР. Что, если я туда поеду? Сам. За свой счет.

Такого поворота дела Мак Кери не ожидал.

– И что вы будете там делать? Просто побудете месяц и вернетесь?

– Нет, – сказал Ставинский. – Не думаю. Если вы дадите мне те русские документы, о которых мы говорили, я, пожалуй, и не вернусь.

– А если нет?

– А если нет, я, пожалуй, тоже не вернусь. Что-нибудь там выдумаю. За деньги в России можно и документы купить.

– Что ж. Это нужно обдумать. – Мак Кери вдруг подумал, что именно этот Ставинский и сможет там выйти на Юрышева – он еще не знал как, под каким предлогом, но это уже детали, это можно будет продумать, но… – Знаете, – сказал он, даже повеселев. – Пожалуй, мы дадим вам эти русские документы. И еще кое-что. Когда вы хотите лететь в Москву?

Ставинский посмотрел на Вирджинию. Если бы эта женщина так открыто не обрадовалась полученному чеку и возможности завтра же улететь в свою Калифорнию, может быть, он и не ринулся бы в эту Россию вот так, очертя голову. Если бы она сказала хоть что-то, взглянула на него как-то по-особому… Но нет, она просто отвела глаза, словно ее уже не касались его судьба и его выбор.

– Что ж… – вздохнул он и поглядел Мак Кери в глаза. – Я могу лететь в Россию хоть завтра.

– Ну, завтра – рано. Давайте завтра встретимся где-нибудь после обеда и все обсудим. – Мак Кери нужно было время, чтобы обсудить свою новую идею с Купером.

А Ставинский посмотрел на Вирджинию и спросил как бы мельком:

– Госпожа Парт, вы когда летите в Лос-Анджелес?

– Наверно, утром, – сказала она. Если он так легко, без колебаний готов улететь в свою Россию, то что ж – пусть катится, пусть разрубится, развяжется сам собой этот чертов узел, который связал ее с ним. – Да, утром, – прибавила она тверже.

– Вы разрешите мне проводить вас?

– Ну зачем? Я возьму такси.

– Да, пожалуй… В таком случае всего вам хорошего.

– И вам. Удачи вам в России. До свидания, господин Мак Кери. Благодарю вас. – Она подала руку Мак Кери, потом – Ставинскому, и он… он даже не задержал ее руку на долю секунды!

Она повернулась и быстро пошла к лифту. В номере она рухнула плашмя на постель и расплакалась.

20

Самолет на Лос-Анджелес вылетал в 11.40 утра. Вирджиния еще ночью забронировала себе место по телефону, а теперь собрала вещи и заказала такси. Была маленькая надежда, которую она скрывала сама от себя, что Ставинский позвонит утром или приедет в отель, но нет, этого не случилось. Выходя из отеля, она даже поглядела украдкой по сторонам – нет ли тут его белого «ягуара», и вздохнула – «ягуара» не было. Что ж, действительно, так лучше. Все разом отрезано, пусть он катит в свою Россию, пусть исчезнет навек – она вычеркнула его из памяти. Фильм «Чужое лицо» не состоялся, и роман двух главных героев – тоже. Она усмехнулась – горько и иронично. Опять ей не случилось быть актрисой – ни в кино, ни в жизни. Действительно, нужно завязывать с этой профессией, пойти в секретарши или еще лучше – выйти замуж за какого-нибудь спокойного, порядочного человека, врача или адвоката, родить ему детей и жить нормальной человеческой жизнью. Опять в этом Вашингтоне дождь, да еще такой холодный, противный, с ветром. То ли дело в Калифорнии – тепло и по-домашнему уютно. Да, домой, домой, нет ничего лучше дома, какой бы он ни был. Но ведь и Ставинский рвется домой – да, пожалуй, теперь она его понимает. Черт, опять этот Ставинский – забыть, забыть немедленно, выкинуть из памяти…

Такси подкатило к аэропорту, Вирджиния расплатилась с водителем и вышла из машины.

Ставинский стоял в аэропорту возле стойки регистрации билетов, стоял с огромным букетом ярко-красных гвоздик. Она увидела его сразу – напряженного, нервного, с отблеском от алых цветов на щеке. И медленно пошла к этой стойке, везя за собой чемодан на колесиках.

А он стоял, не двигаясь, глядя ей в глаза, стоял так несколько секунд, а потом, только потом шагнул навстречу.

И пока он к ней шел, и пока она шла к нему, в скрещенье их взглядов сгорало все – вопрос, радость, испуг, надежда, доверие и горечь. И из этих опережающих друг друга чувств, полумыслей, из этого трепета рождалось в эти доли секунды то, как они подойдут друг к другу, как встретятся. И – родилось: они разом подняли руки и обнялись так, словно расстались не вчера, а век назад. Да ведь они и расстались вчера навек, и этот век – эта ночь – прошел, и вот они встретились. А потом, словно стесняясь этого порыва, он подал ей цветы («Спасибо», – сказала она негромко), и помог подвезти чемодан к стойке, и подождал, когда она отметит билет, и взглянул на часы: до отлета оставалось тридцать минут, и они еще могли посидеть в баре.

– Может быть, посидим в баре? – сказал он.

– Да, пожалуй… – Она прятала от него глаза, ругая себя за ту откровенную радость, с которой она бросилась в его объятия. Дура, какая дура – зачем показывать ему, что она чувствует, ведь он все равно, все равно улетит в эту Россию, а вышло прямо как в кино, хотя кино-то не состоялось. Во всяком случае, для нее…

– Прямо как в кино получилось… – усмехнулась она, потягивая «Манхэттен». И встряхнула головой – зачем она притворяется? Зачем она врет человеку, которого видит в последний раз в жизни и которого… любит?

– Нет, я правда рада вас видеть, – сказала она и посмотрела ему, в глаза.

– Спасибо, – сказал он.

– Когда вы собираетесь ехать в Россию?

– Не знаю… Это зависит от… Ведь меня никто не торопит. Я думаю, Вирджиния, вас кто-нибудь ждет в Лос-Анджелесе?

– Ну… – сказала она неопределенно, она и сама не знала – ждет ее Марк или уже не ждет. – Нас всегда где-нибудь кто-нибудь ждет…

– Только не меня, – сказал он.

– Почему? Может быть, и вас тоже.

– Да? – Он заглянул ей в глаза и повторил: – Да?

– Да, – сказала она негромко.

– Тогда вот что! – сказал он вдруг решительно. – Никакого Лос-Анджелеса! Через двадцать минут есть рейс на Флориду. Мы с вами летим во Флориду. Я богат – у меня есть тридцать тысяч, сейчас я возьму билеты.

– Да вы что?! – почему-то испугалась она.

– Тихо! – приказал он. И даже приложил палец к губам. – Никому! Пошли! – Он бросил на стойку бара пятидолларовую бумажку и решительно зашагал к кассам.

– Подождите, вы что! Я ведь уже чемодан сдала на свой рейс!

– Ерунда! Сейчас мы его вернем. И вообще – плевать на этот чемодан, мы купим другой.

– Вы с ума сошли!

– Конечно! А для чего мне ум? Чтобы сходить с него и возвращаться – именно для этого. Давайте ваш калифорнийский билет, вот так. – Он отнял у нее билет и подошел к кассе: – Два билета во Флориду, пожалуйста. Мистер и миссис Вильямс.

21

К предложению Мак Кери послать Ставинского в Россию искать полковника Юрышева шеф русского отдела Даниел Дж. Купер отнесся без особого энтузиазма. Одно дело использовать этого эмигранта в качестве разменной пешки, а совсем другое – поручить ему всю операцию. Даже если он действительно сможет исчезнуть в России как американский турист и всплыть где-то в Сибири как Иванов, Петров или Сидоров, а затем вернуться в Москву, чтобы искать этого Юрышева, и даже если он найдет этого Юрышева – они ведь снова станут перед проблемой: как вывезти этого полковника на Запад? Нет, если этот Ставинский так уж рвется в свою Россию, то пусть сидит в своем Портланде и ждет. Он ждал шесть лет, подождет и еще пару месяцев. За это время кто-нибудь из московских резидентов CIA выйдет на полковника Юрышева. В конце концов, это не так уж трудно. Резидент должен познакомиться с кем-то из служащих Новодевичьего кладбища, где похоронен сын этого Юрышева, и за взятку или за бутылку водки получить доступ к регистрационной книге кладбища. По этой книге можно установить адрес, где проживал покойный сын Юрышева, то есть адрес самого полковника. А если не удастся узнать адрес Юрышева таким путем, то есть еще один. Кто-то из московских резидентов CIA поедет в Кировскую область, в этот «Разбойный бор», к леснику заповедника, поживет там, как заядлый охотник, с неделю и попробует у этого лесника выяснить адрес Юрышева. И если полковник Юрышев подтвердит свое желание бежать на Запад, тогда Ставинский поедет в Россию, и лучше всего с той же Вирджинией. Конечно, тут есть риск провалить московского резидента, но если делать все не спеша и аккуратно… помощник начальника Генерального штаба Советской Армии по военно-стратегическим разработкам – эта фигура стоит такого риска. А пока нужно, чтобы этот Ставинский тихо сидел и ждал, а Вирджиния должна позвонить в советское посольство и попросить, чтоб им продлили визы на пару месяцев, потому что… ну, придумайте что-нибудь сами, Мак Кери, сказал шеф, болезнь, срочные съемки, она же актриса, имеет право быть ветреной – сегодня хотела в Россию, а завтра передумала или получила приглашение на съемки…

Мак Кери вышел от Купера и отъехал на машине от офиса CIA, чтобы из телефона-автомата позвонить в отель Ставинскому. Но вместо Ставинского трубку сняла черная горничная, убиравшая номер, – Мак Кери по акценту легко узнал, что она откуда-то из Алабамы или Теннесси.

– Господин, который здесь жил, здесь уже не живет. Я собираю его вещи.

– А где он живет?

– Я не знаю. Босс велел мне собрать его вещи и отнести вниз.

Мак Кери не стал с ней дальше разговаривать, позвонил администратору отеля и выяснил, что Ставинский час назад звонил из Флориды и просил переслать его вещи по адресу: отель «Амбассадор», комната 67, Сарасота, Флорида.

«Та-ак, – подумал Мак Кери, – ничего себе штучки выкидывает этот Ставинский. Получил деньги и тут же умотал во Флориду, даже не предупредил. Вот и поручай ему операцию». Мак Кери порылся в карманах в поисках мелочи – чтобы звонить во Флориду, нужно доллара два. Но мелочи не было. Придется давать оператору номер своего домашнего телефона, чтобы счет за разговор прислали ему на дом. Это дороже, но черт с ним, и так и так представлять в контору отчет за телефонные разговоры. Но комната номер 67 в отеле «Амбассадор» не отвечала – конечно, этот Ставинский купается сейчас в океане, будет он сидеть в номере! Мак Кери оставил для него записку, сказал телефонистке отеля свой домашний телефон и вернулся в офис. Все равно раньше вечера Ставинский в своем номере не появится. И вообще, что это за фортели откалывает этот Ставинский – говорит, что рвется в Россию, хоть завтра в самолет, а сам улетает во Флориду! Н-да, нужно хорошенько подумать, прежде чем доверять ему операцию. И пожалуй, следует обсудить это все с Керолом. Последнее время Керол отошел от этого дела. Мак Кери управлялся сам, да и управляться особенно было не с чем, а Керола перебросили в комиссию по составлению доклада конгрессу о трудностях работы CIA. Трудности! Это не трудности, это просто странно, что они вообще еще хоть как-то работают. «Сотрудники CIA не имеют права появляться на территории конгресса… CIA не имеет права вести работу на территории США… CIA не имеет права сотрудничать с ФБР… CIA не имеет права…» А на что же они имеют право? Даже позвонить из собственного офиса невозможно, если хочешь сделать свое дело по-настоящему. Но мало кто из сотрудников следует этому правилу – кому охота из-за каждого звонка тащиться на улицу, в бары, в метро и менять место своих телефонных звонков только из-за того, что у русских есть подслушивающая аппаратура. Если начальство это не беспокоит, если они не хотят скандалить с русскими, чтобы те убрали к чертям свою подслушивающую аппаратуру, то уж сотрудникам тем более наплевать. И сотни секретных операций губятся в самом зародыше, русские узнают о них раньше, чем на двух концах провода вешают трубки. А после этого на всех совещаниях их тычут носом в успехи советской военной разведки и КГБ. Посмотрел бы он, как КГБ стал работать, если бы им вдруг запретили появляться в правительственных учреждениях и пользоваться служебными телефонами. Он вдруг живо представил, как какой-нибудь полковник КГБ бежит на улицу куда-нибудь от Лубянки на Садовое кольцо, чтобы позвонить своему же агенту.

Горько усмехаясь этим невеселым мыслям, Мак Кери пошел искать Керола. Но оказалось, что и Керола нет в офисе – он сидит в библиотеке конгресса над докладом. От безделья Мак Кери заглянул в телетайпную. Все та же серятина будничных сообщений, а о русской подводной лодке опять ни слова… Нет, сегодняшний день положительно не удался. Мак Кери вышел на улицу, сел в свой «форд» 79-го года и поехал в хелс-клуб. Сауна, плавательный бассейн и снова плавательный бассейн, а потом двойная порция джина со льдом – вот что ему сейчас нужно. В конце концов, он тоже человек и, как все остальные служащие CIA, может просто отрабатывать свою зарплату и наслаждаться жизнью. Если всю Америку не беспокоит занесенный над нею русский кулак, то почему он, Мак Кери, должен беспокоиться за них за всех?

В хелс-клубе была успокаивающая тишина, в раздевалке голые, завернутые в мохнатые полотенца мужчины курили и смотрели бейсбол по телевизору, а в сауне было вообще пусто. Распарившись, Мак Кери с удовольствием нырнул в освежающую прохладу бассейна. Конечно, это не океанская вода, в которой сейчас плавает этот Ставинский, но тоже неплохо. Мак Кери вынырнул и широко, красиво поплыл к противоположному краю бассейна…

Он не знал еще, что ровно через десять часов шеф русского отдела CIA Даниел Дж. Купер сам позвонит ему домой, поднимет сонного с постели и скажет:

– Дэвид! Русская подводная лодка «У-137» села на мель в архипелаге Карлскруна.

22

ЗАЯВЛЕНИЕ ШВЕДСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА ПРАВИТЕЛЬСТВУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

27 октября 1981 года было обнаружено, что советская подводная лодка с бортовым номером «У-137» находилась на шведской территории. Она села на мель в шведских внутренних водах в непосредственной близости от запретной зоны военного назначения при входе в Госефьорд из Карлскрунской шхеры.

28 октября Правительство Швеции вручило советскому послу решительный протест против этого грубого нарушения шведского суверенитета.

29 октября Правительство поручило главнокомандующему вооруженными силами Швеции провести расследование причин и обстоятельств нарушения советской подводной лодкой шведских территориальных вод. В ходе этого расследования шведская сторона допросила капитана и штурмана советской подлодки, а также провела инспекцию на борту корабля.

Расследование показало, что навигационные ошибки исключены как главная причина проникновения на шведскую территорию.

На основании этого расследования Правительство Швеции пришло к выводу, что экипаж советской подлодки преднамеренно проник на шведскую территорию для осуществления недозволенной деятельности. Правительство Швеции вынуждено с изумлением и негодованием констатировать, что подлодка, севшая на мель неподалеку от Карлскруны, вероятно, имела на борту одну или несколько ядерных боеголовок. Предпринятое расследование показало, что можно сказать с большой долей вероятности: в носовой части подлодки имелся ядерный элемент уран-238.

Учитывая чрезвычайное значение случившегося, Правительство Швеции потребовало от Правительства СССР немедленного объяснения, находится ли на борту подлодки ядерное оружие. Правительство СССР игнорировало требование шведского Правительства внести ясность в этот вопрос. Правительство Швеции вынуждено истолковать это как свидетельство того, что Правительство СССР не в состоянии отрицать наличие ядерного оружия на борту подлодки.

Правительство Швеции требует от Советского Союза недопущения впредь грубых нарушений такого рода шведского суверенитета и фундаментальных принципов международного права.

Стокгольм, 5 ноября 1981 года.

23

Что нужно тридцатичетырехлетней женщине для счастья? Слава? Обожание толпы? Главная роль в голливудском фильме и портреты на рекламных плакатах в сабвее? Виллы на берегу Средиземного моря, в Мексике и на Беверли-Хиллз? Пять, восемь или даже сто двадцать три любовника – каждый со своими собственными самолетами, «роллс-ройсами» и яхтами?

Или ей нужен один – всего-навсего один мужчина, ее мужчина?

Поджав колени, Вирджиния уютно лежала в постели и улыбалась своим мыслям. Она чувствовала, что счастье светится в ней, как огоньки рождественской елки. Только что ей приснился замечательный сон, что она родила сына, и это был веселый, красивый, темноглазый мальчик, похожий сразу и на нее, и на Ставинского, он смешно бегал по какому-то саду и путал английские и русские слова. Вирджиния так рассмеялась во сне, что проснулась от этого и, лежа теперь с открытыми глазами, смотрела на спящего рядом с ней Ставинского. От его тела шло тепло, его спящее лицо разгладилось от вечной напряженности, и Вирджиния пыталась угадать по этому лицу – а каким же он был до пластической операции? И если у них действительно родится ребенок, на какого Ставинского он будет похож – на того, настоящего, до пластической операции, или теперешнего? Ну конечно, на того, прежнего, но вчера и сегодня ночью, когда Ставинский сказал ей, что не поедет теперь ни в какую Россию, а вернет себе прежнее лицо и увезет Вирджинию из Голливуда куда она хочет, – хоть во Флориду, хоть на Аляску, откроет там свою зубопротезную лабораторию и они купят дом (у него теперь есть деньги на собственный бизнес), – она сказала «да». Да, только… не нужно снова менять лицо, она уже любит это. А дочке, его дочке Оле они скажут что-нибудь – ну, скажут, что его так избили грабители, сломали нос и т.д., что вот – пришлось делать пластическую операцию. Но нет, не нужно думать ни о каких посторонних вещах, это заслоняет приснившегося сына, а нужно закрыть глаза и удержать этот, еще, возможно, оставшийся в ресницах сон.

Вирджиния закрыла глаза. Утреннее, южное, пробивающееся сквозь шторы солнце окрасило ей ресницы оранжевым окоемом, тихий плеск океана под окнами отеля напоминал, что пора встать и пойти поплавать, пока не жарко, но – лень, жалко будить Романа, он, наверно, здорово устал за эту ночь, ведь они почти не спали. Ставинский оказался именно ее мужчиной, и все в нем было будто специально под ее, Вирджинии, размер.

Тихий треск телефона прервал ее мысли. Удивляясь, кто это может звонить им в такую рань, Вирджиния осторожно, чтоб не разбудить Ставинского, подвинулась к краю кровати и сняла трубку.

– Алло?

– Извините, – сказал знакомый голос. – Могу я поговорить с господином… Вильямсом?

Это был Мак Кери, она узнала его голос и теперь растерялась – что сказать?

– Алло! – настойчиво повторил голос в трубке. – Вы меня слышите? Это комната господина Вильямса?

Ставинский открыл глаза. Вирджиния закрыла трубку ладонью, сказала шепотом:

– Это Мак Кери.

– Черт! – сказал Ставинский и взял трубку. – Алло! Да, это я. Нет, я не могу. Послушайте, Дэвид, мы кончили это дело, не так ли? А теперь у меня изменились планы: я остаюсь в Америке. Да, она здесь, но мы никуда не поедем. Нет. Пока!

Он почти швырнул трубку на телефонный аппарат. Вирджиния глядела на него вопросительно, он сказал:

– Теперь они хотят, чтоб мы срочно летели в Россию. Дудки им! Иди сюда! – И он с новой силой привлек к себе Вирджинию.

24

Через три часа в Сарасоте к отелю «Амбассадор» подъехало такси. Мак Кери расплатился с водителем и пошел искать Ставинского. Портье сказал, что господин Вильямс с женой могут быть либо в плавательном бассейне, либо на пляже, либо укатили куда-нибудь на прогулку. В крытом плавательном бассейне голые женские тела дразнили Мак Кери свежим загаром, крутыми линиями бедер. В самом бассейне прямо в воде был бар, можно было, не выходя из воды, выпить джина с тоником, коктейль или все, что вздумается. «Еще бы, – подумал Мак Кери, – из такого заповедника неги ехать в какую-то Россию, где уже холод собачий, КГБ и прочие русские прелести, – кто же захочет? Тем паче если ты при деньгах да с такой бабой!»

Он выглядел здесь дико – в костюме, в рубашке с галстуком. Злясь на себя, что не заехал домой переодеться, и на этого Ставинского, Мак Кери оглядел бассейн, лежащих, расслабленно нежащихся в тепле и солнце мужчин и женщин и, не найдя здесь ни Ставинского, ни Вирджинии, отправился на пляж. Но на пляже было пусто – полуденное солнце пекло так, что весь пляж перекочевал либо в бассейн, либо вот на те маячащие в океане прогулочные яхты. Чертыхаясь, Мак Кери двинулся к причалу. Десятки частных яхт стояли здесь особым, отрешенным от земли мирком – целые семьи живут на них круглый год, презрев земную жизнь с ее погоней за деньгами, властью и политическими страстями. Кормятся рыбной ловлей, мелким ремонтом яхт богатых яхтсменов, катанием туристов, поделкой сувениров и блаженствуют в этой раковине вечного тепла, океанического воздуха и отрешенности от мирских страстей.

Мак Кери нашел Ставинского и Вирджинию в самом конце причала – они сидели под тентом небольшого кафе, и их розово-белые, еще не загорелые тела резко выдавали в них новоприбывших.

– Добрый день, – подсел к ним Мак Кери. – Роскошная погода во Флориде, правда? – И заказал подскочившему официанту: – Коку и устрицы. – И опять повернулся к Ставинскому и Вирджинии. У Вирджинии было смущенное лицо, а лицо Ставинского замкнулось. Мак Кери понял, что предстоит тяжелый разговор, и решил сразу взять быка за рога. – Вот что, друзья… Я знаю, что незваный гость хуже татарина – так говорят в России. И я очень не хочу портить вам отдых. Поэтому я расскажу вам все, как есть.

Ровно два месяца назад в Москве корреспондент «Вашингтон геральд» случайно встретил на Новодевичьем кладбище помощника начальника Генерального штаба СССР полковника Юрышева. И этот Юрышев сказал ему, что хочет бежать на Запад. За этот побег, за то, чтоб мы вывезли его из СССР, он готов передать нам все секреты советского командования. И он назначил срок побега – в начале октября, когда у берегов Швеции сядет на мель советская подводная лодка, он уходит в отпуск, уезжает в Кировскую область, в какой-то заповедник «Разбойный бор» и в течение этого отпуска ждет от нас сигнала. Поэтому всю первую половину октября мы сидели, как на иголках, и ждали эту подводную лодку. Но ее не было, мы решили, что дело сорвалось, и отпустили вас. Но сегодня ночью эта лодка появилась. Она села на мель именно у берегов Швеции, командир лодки говорит, что это случайность, что у них испортилась навигационная аппаратура и так далее. Но мы-то знаем, что это вранье, это было запланировано еще два месяца назад, хотя никто не знает, зачем им это нужно. Знает Юрышев, знает не только это, он знает все о военных планах СССР. И сегодня этот Юрышев – одно лицо с вами, Роман, смотрите. – Мак Кери вытащил из кармана конверт с подлинными фотографиями Юрышева, сделанными Стивенсоном на Новодевичьем кладбище. Действительно, с фотографий смотрело на них лицо Ставинского – такое же хмуро-решительное, волевое, с напряженным взглядом.

Сегодня в мире есть только один человек, который может вытащить этого Юрышева оттуда, – это вы. Вся операция готова, все документы у нас на руках, и уже пошел отсчет дней – с сегодняшнего дня в нашем распоряжении три недели, срок его отпуска. Вот и все, я вам все сказал. Конечно, трудно отсюда, от этого тепла и океана, ехать в какую-то Россию, но два месяца назад вы согласились на это сами, добровольно. И у нас уже нет времени искать вам замену. Вся операция привязана к вам.

– Вы зря приехали, Дэвид, – сказал Ставинский. – Позавчера вы отпустили нас, рассчитались. Теперь у меня уже нет никаких обязательств перед вашей организацией. Вы скажете, что прошел всего день, но иногда за один день случается то, чего ждешь всю жизнь. И со мной это случилось. Я люблю эту женщину, и ради нее я остаюсь в Америке. Скажем еще точнее: я люблю ее уже месяц, с того момента, как увидел, но до позавчерашнего дня я принадлежал вам. Позавчера вы сами расторгли наш контракт. И с этой минуты я уже вам не принадлежу, я принадлежу ей. Я не изменял вам, пока у меня был контракт с вами, тем более я не изменю ей. Это логично, не так ли?

– Может быть, это и логично, – сказал Мак Кери, – но есть вещи, которые…

– Послушайте, – перебил Ставинский. – Пока я не знал, кого я там должен подменить, пока это было тайной для меня, я еще думал, что за этим стоит что-то сверхъестественное. Какой-нибудь ученый с секретом новой атомной бомбы или академик Сахаров. Я гадал, кто это – сын Брежнева? Валленберг? Короче, я думал, что это будет какая-то сенсация, взрыв. А это всего-навсего какой-то вшивый полковник, который знает какие-то секреты Генштаба. Как говорят в Одессе, агицын трактор! Слушайте, я вам скажу: будете вы знать секреты Генштаба или не будете – Америка все равно проиграла Советам, уже проиграла. Они оторвали у вас полмира, и каждый день отрывают все новые и новые страны, и даже не отрывают – вы сами отдаете. Вы ведете себя, как богачи, которые хотят отделаться на улице от наглого нищего, – ладно, брошу ему дайм – пусть отстанет. А нищий все наглеет и наглеет – за даймом тянет из вас доллар, сто долларов, пальто, дом, машину, жену и, наконец, детей. А вы все отступаете и отступаете, вы хотите спрятаться от этого, хотите, как вот эти люди на этих яхтах, жить без проблем. Лишь бы сегодня вам было хорошо, лишь бы сегодня Советы не бросили танки на Бродвей, за это вы им отдадите и деньги, и зерно, и жену, и любовницу, и Кубу, и Израиль, и Европу, и даже эту Флориду. И поэтому вы проиграли – именно потому, что вы богатые, сытые, разнеженные своей легкой жизнью. Вам есть что отдавать день за днем. А что будет завтра – вы не думаете, не хотите думать. Предложите любому американцу такой выбор: сегодня выиграть в лотерее сто долларов или через пять лет миллион – и каждый вам скажет: дай мне сто долларов сегодня. А в СССР ежедневно каждый отдает государству все за обещания, что через двадцать, через тридцать, через сто лет будет такая жизнь, как у вас здесь. Они там были голодные вчера, голодные сегодня и будут голодные завтра, и поэтому они победят вас, голодный всегда сильней сытого, это закон природы. Вы обречены на гибель – через десять, максимум пятнадцать лет русские ребята будут петь «Шумел камыш» в вашем Белом доме. Так какая разница – узнаете вы их планы или нет. Как в одном еврейском анекдоте сказал один раввин девушке, которая пришла к нему перед брачной ночью: «Голая ты ляжешь к жениху в постель или в ночной сорочке, это уже не имеет значения – он тебя все равно трахнет». А если вы уж так хотите узнать планы СССР, так я вам их скажу, не сходя с этого места – засоветить весь мир. Забрать у вас нефть, золото, заводы, землю, реки, города – все. Вы где-нибудь видели бандита, который идет грабить прохожего и забирает у него только половину? Если вы хотите узнать их планы, откройте Ленина, у него все изложено – свержение капиталистических правительств во всем мире. Вот и все. В России это знает каждый школьник. Но когда говоришь об этом вам, американцам, вы отмахиваетесь. Вы говорите, что русские эмигранты заражены комплексом ненависти к коммунистам и занимаются пропагандой. А коммунисты тем временем делают свое дело – за шестьдесят лет у них в руках уже больше, чем полмира, – от Китая до Югославии и от Вьетнама до Никарагуа. А вы все гадаете, какие у них планы. Смешно. Поэтому я никуда не поеду. Давайте есть креветки, пока они есть. Когда русские придут сюда, это все кончится. Но пока… Я уже тоже стал американцем, я хочу жить сегодняшним днем. Ваше здоровье! – Ставинский налил в бокалы холодное итальянское вино, но Мак Кери отодвинул запотевший бокал.

– Видите ли, Роман, – сказал он, – все, что вы говорили сейчас об Америке, может быть, и справедливо. Но не забывайте, что если русские действительно придут сюда, то Америка кончится не только для американцев. Она кончится для вас и для вашей дочери. Вы же понимаете, что русские в первую очередь прикончат эмигрантов из России. В лучшем случае всех вас просто загонят на Аляску в очередной ГУЛАГ. Если вы действительно любите Вирджинию и захотите вернуться к ней из России, мы вас оттуда вытащим. Вытащить простого зубного техника куда легче, чем полковника Генштаба, и к тому же у нас будет какое-то время. А сейчас мы в цейтноте. Запомните: наша страна, Америка, дала вам гражданство, когда вы бежали из СССР. Она дала образование вашей дочери и сейчас подарила вам одну из своих лучших женщин. И эта же страна нуждается в вас, именно в вас и именно сегодня. Уж вы-то знаете, что такое советская угроза. Подумайте об этом и позвоните мне завтра в Вашингтон. До свидания, Вирджиния, извините, если я немножко испортил вам отдых. – Мак Кери поднялся из-за столика и, не оглядываясь, ушел по длинному причалу.

Ставинский и Вирджиния смотрели ему вслед. Флоридское солнце дрожало в бокале вина, которое не допил Мак Кери.

25

Весь день Ставинский не вспоминал о разговоре с Мак Кери. И Вирджиния тоже. На парусной яхте они уплыли далеко в океан («Сорок долларов в час, сэр, всего сорок долларов!»), затем обедали в кубинском ресторане («Очень острая кухня, Вирджиния, ну их к чертям!»), а вечером в ночном баре Ставинский остановился у телевизора, по которому передавали новости. «Советские войска в Анголе… Советские танки в Афганистане… войдут или не войдут советские войска в Польшу… Советская подводная лодка у берегов Швеции – есть ли на ней атомное оружие?…»

Ставинский махнул официанту и заказал себе двойную порцию чистой водки. Молча выпил и тут же заказал еще. После третьей рюмки Вирджиния остановила его:

– Роман, не надо больше.

Он посмотрел ей в глаза, спросил:

– Ты знаешь, о чем я думаю целый день?

– Знаю, – сказала она.

– Я должен ехать.

– Знаю. Мы должны ехать.

– Иначе я не прощу себе этого всю жизнь.

– Мы поедем. Но я хочу… я хочу, чтобы ты разрешил мне оставить ребенка.

– Что-о?

– Наверно, у нас будет сын – я видела его сегодня во сне. Пожалуйста, не пей больше.

Он смотрел ей в глаза и не знал, что сказать. Всего два месяца назад он ненавидел эту страну за то, что она соблазнила его издали и переломила его жизнь сразу из молодости в старость, из силы в слабость, из кипучей деятельности в немощь, и за это он хотел предать ее, вышвырнуть из своей жизни и при первой же возможности дать КГБ знать о цели своего приезда. И он уже начал платить за это предательство – расстался с дочерью, изменил себе лицо, похоронил себя самого на кладбище в Нью-Джерси. Потому что он хотел жить – жить, а не прозябать. Но эта женщина, так похожая на его маму в молодости, все перевернула к чертям собачьим.

Конечно, ни о каком предательстве не может быть речи и ни о каком сотрудничестве с КГБ – теперь у него есть что защищать в Америке от советских танков. У него тут взрослая дочь, любимая женщина и… черт побери, у него тут будет сын! Это уже целая семья, это уже своя Америка в Америке! За это можно и повоевать с Советами, чтоб они все-таки не пели «Шумел камыш» в нашем Белом доме! А там будет видно – авось с помощью CIA он еще вернется сюда из России и снова будет с Вирджинией на этом пляже.

– Ты знаешь… – сказал он. – Я люблю тебя. Я тебя очень люблю. И хочу – ужасно!

Она улыбнулась:

– Я – тоже.

26


Дневник событий, связанных с севшей на мель советской подводной лодкой

Стокгольм, 6 ноября (Рейтер) – настоящие записи являются хронологией главных событий, происшедших с того момента, когда советская подводная лодка с бортовым номером «У-137» села на мель в запретной военной зоне шведских территориальных вод. 

27 октября – советская патрульная подводная лодка быстроходного класса врезается в отмель среди островов, расположенных вблизи балтийской военно-морской базы в Карлскруне на южном побережье Швеции.

28 октября – шведское рыболовное судно замечает подводную лодку, которая уже в течение 12 часов оставалась не обнаруженной шведскими вооруженными силами. Советский посол дважды вызывается в министерство иностранных дел для выражения протеста по поводу «вопиющего нарушения шведских территориальных вод». Советские военно-морские силы направляются в район аварии.

29 октября – шведская оборона отвергает утверждение советского посла, что судно сбилось с курса в густом тумане и вошло в запретную зону из-за навигационной ошибки. Правительство Швеции назначает официальное расследование и отдает распоряжение допросить командира подводной лодки Петра Гущина.

30 октября – Гущин отказывается покинуть судно и заявляет о том, что будет отвечать на вопросы только в присутствии советских дипломатов. Двум советским дипломатам, посланным в Карлскрун, отказано в посещении запретной зоны.

31 октября – в связи с ухудшением погоды подводная лодка начинает крениться набок. Гущин ждет дополнительных распоряжений своего командования и продолжает отказываться покинуть судно.

2 ноября – после получения разрешения из Москвы Гущин поднимается на палубу шведского торпедного катера, где подвергается допросу экспертами военно-морских сил. Погода ухудшается, и экипаж советской лодки посылает сигнал бедствия. Два шведских буксира стаскивают лодку с камней и при сильном штормовом ветре отбуксовывают ее в Сейфе-Бее.

4 ноября – Москва впервые сообщает о том, что подводная лодка «У-137» села на мель по вине неисправного навигационного оборудования. Министерство обороны Швеции раскрывает секрет испытаний новой противолодочной торпеды, которые проводились советскими Вооруженными Силами вблизи того места, где «У-137» села на мель.

5 ноября – премьер-министр Торбьерн выступает с заявлением, что, по всей вероятности, советская лодка имела на борту одну или более единиц ядерного оружия.

6 ноября – подводная лодка «У-137» отбуксирована шведскими буксирами в нейтральные воды.

Часть вторая

Русский камикадзе

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО СРОЧНО

Москва, ЦЕНТР Второму

ШИФРОГРАММА

В связи с Вашим приказом № СС939/7 выяснить имена пациентов доктора Роберта Вильямса из города Потомак, штат Мэриленд, доношу:

Нашему агенту, под видом конкурирующего с доктором Вильямсом зубного врача, удалось нанять (за триста долларов) двух уголовников кубинского происхождения, которые проникли в закрытый по случаю отъезда в свадебное путешествие офис доктора Вильямса и изъяли его картотеку. Картотека была переснята и возвращена на место без всяких следов похищения. Изучение картотеки показало, что среди клиентуры доктора Роберта Вильямса значатся сенаторы С. Маквейн, Д. Дженинсон, конгрессмены М. Волтер, Д. Парксон, сотрудники Госдепартамента различных рангов. Доступ к каждому из них представляет собой огромную ценность для нашей разведки.

Убедительно прошу принять все возможные меры к вербовке доктора Вильямса. Значение этой операции трудно переоценить.

Подпись: ЧЕТВЕРТЫЙ

Принято шифровальным отделом КГБ из Вашингтона 4 ноября 1981 года в 13 часов 05 минут

Резолюция:

Начальнику туристического отдела полковнику Орлову:

Вербовку доктора Вильямса возьмите под личный контроль. Об исполнении доложить мне лично.

Ю. Андропов

5 ноября 1981 года

1

Майор Незначный стоял в вестибюле Московского театрального института и зло посматривал на проходивших мимо него студентов. Вот уж где бардак, так бардак! Звонок на лекцию прозвучал двадцать минут назад, а эти бездельники только-только тянутся в институт – лица заспанны, девицы курят, все в джинсах, куртки и пальто бросают, не отряхнув от снега, на вешалку и, оставшись в каких-то диких безрукавках с яркими надписями и рисунками на груди и на спине, расходятся, в обнимку друг с дружкой, по аудиториям. Эта их манера ходить в обнимку – даже парни ходят парами, педики они тут все, что ли? – злила Незначного больше всего.

Десять лет назад Незначный окончил юридический факультет МГУ, то было нелегкое для него время, он ходил на лекции в латаных брюках, жрал в то время одну картошку, да и то не досыта, подрабатывал грузчиком на железнодорожных вокзалах, а летом их всех, студентов Московского государственного университета, отправляли в колхозы вручную окучивать и собирать помидоры, картошку, капусту… Послать бы вот этих стиляг на картошку, чтоб потаскали в дождь по чернозему грязные, килограммов по тридцать, мешки!

Но хуже всего, что нет этой мерзавки Оли Маховой. Незначный посмотрел на часы. 23 минуты десятого! Весь день пойдет враскосяк, если она не появится. Через шесть часов прилетают Вильямсы. Месяц собирались, сукины молодожены! Он еще в начале октября открыл им визы, вся операция была на стреме, и Незначный, как режиссер перед премьерой, отрепетировал со всеми своими штатными и нештатными сотрудниками все детали операции и ждал, празднично-напряженный, их приезда со дня на день. Он был тогда на таком подъеме, что, если б мог, встречал бы их у трапа самолета с цветами. Но они не ехали. Черт их знает, почему – ведь не позвонишь и не спросишь! В этом беда его работы – ты готовишься, ты ночами не спишь, истачивая свой мозг выдумыванием хитростей, ловушек, капканов, отрабатываешь с помощниками все возможные ситуации, ты отрываешь от дела занятых людей – художников, артистов, врачей, ученых, ты договариваешься с ними, что тогда-то и там-то они примут и окружат русским гостеприимством каких-нибудь там техасских нефтяных магнатов, а эти чертовы магнаты – бац, и не приезжают. И весь спектакль сорван, и вся тяжелая, подчас месячная подготовка – коту под хвост, и ты ходишь злой, как собака, бросаешься дома на жену, как на врага. А начальству плевать, что эти Вильямсы, Смиты или Джойсы решили отложить поездку, – начальству давай план по вербовке новых агентов, иначе ни премиальных, ни прогрессивки, ни новой звездочки на погонах. А потом – вдруг аврал, шифровка из Вашингтона – летят эти Вильямсы. День неудачный, предпраздничный, 6 ноября. Весь КГБ мобилизован на охрану порядка в дни праздника Октябрьской революции, завтра в центре Москвы оперативных работников КГБ будет не меньше, чем милиции, – 6200, треть дивизии имени Дзержинского. И все начальство взвинчено до предела – мало ли какой фортель может выкинуть какой-нибудь еще нераскрытый сумасшедший диссидент или еврей-отказник. Плакат из-за пазухи вытащит или бутылку с керосином, чтоб сжечь себя на глазах у иностранцев. Конечно, это не его, Незначного, забота, это совсем по другим отделам идет подготовка. Всех подозрительных диссидентов, евреев-отказников, пятидесятников и поволжских немцев взяли на эти дни под прямой контроль, но поди угадай, что за пазухой вон у того длинноволосого очкарика. Может, он завтра с бомбой придет на Красную площадь или с плакатом «Свободу Польше!», и как раз рядом с ним окажутся эти Вильямсы! Черт, где же эта сучка Махова? Хуже всего, что она еще не знает о приезде этих Вильямсов и начале операции. Незначный сам узнал лишь за день до прихода вашингтонской шифровки, когда из «Аэрофлота» прибыли списки пассажиров рейса Брюссель – Москва. И за эти три дня эта девка ни разу не ночевала в своем общежитии и не была в институте. Незначный обзвонил и деканат актерского факультета, и в общежитии оставил ей записку, но – как сгинула! Зная эту Махову уже год, Незначный не сомневался, что она опять днюет и ночует у какого-нибудь очередного хахаля – художника или фотографа. Это худенькое, длинноногое существо с узкими худосочными бедрами, маленькой грудкой, белобрысыми, до плеч, волосами и большими синими глазами, с детским лицом и невинно-порочными губками обладало каким-то магической силы сексуальным позывом.

Не было мужика, который мог бы равнодушно отвести глаза от ее фигурки. Словно внутри этого тощего тельца бился какой-то второй пульс сексуальности, а сама Махова была лишь оболочкой этой притягивающей бесовской силы. Даже начальник французского отдела майор Гаспарян при виде этой Олечки прищелкивал языком и предлагал Незначному любой обмен – хоть троих, хоть пятерых своих, работающих с французами проституток взамен этой Маховой. Но Незначный не согласился – это был его «кадр», его личная находка.

Год назад в гостинице «Украина» он своими руками стащил эту Махову с одного тридцатилетнего канадца, нарочно не дал ей одеться и привез в закрытой машине прямо в КГБ. Рыдая, она умоляла его не сообщать в институт. Все, что угодно, – только не сообщать в институт! Еще бы! Приехать откуда-то из сибирской глуши, из Братска, и без блата поступить в лучший в стране театральный институт, где конкурс – 47 человек на место и откуда прямая дорога в кино и на сцены московских театров. И вдруг, через две недели после начала занятий, в номере интуристовской гостиницы КГБ снимает тебя с заезжего канадца. Выпрут из института в пять минут да еще с такой записью в трудовой книжке – не только в театр, а даже в сельский клуб на работу не примут. Вся жизнь сломана. Поэтому никакого труда не стоило завербовать эту девчушку и сделать ее агентом.

Он мог тогда же, да и в любое время после этого переспать с ней – для нее это пустое дело, и она сама не раз дразнила его намеренно задранной юбкой и заголенными коленками, а то и просто подначивала: «Вы, Фрол Евсеич, какой-то бесчувственный! Неужели у вас жена есть?» Ничего, когда-нибудь он ей покажет, какой он бесчувственный, но пока… Он хорошо знал, что стоит ему переспать с этой Маховой, как вся его власть над ней пошатнется, убудет. У нее и так ветер в голове, сумасбродка, может опоздать на операцию или, наоборот, вцепится в очередного «крестника» так, что того сутками от нее не оторвешь.

Два месяца назад Майкл Ленхарт, президент крупнейшей строительной фирмы из Торонто, трижды откладывал свой отлет из Москвы и каждый раз платил валютой за новый билет, он бы и в четвертый раз заплатил, если бы у этой Оли не начались месячные. Но билеты – пустяк, этот Ленхарт уже платит КГБ куда больше – и не деньгами – за свои московские удовольствия и не жалеет, а мечтает прилететь в Союз снова. Неделю назад пришла его анкета для получения новой визы. Но теперь пусть подождет, пока Махова обслужит Роберта Вильямса. «Где же она, ети ее в душу в мать?! Вышвырну к черту из института!» – матерился про себя Незначный, нервно поднимаясь на второй этаж к аудитории второго актерского курса, чтобы проверить, не проскочила ли каким-нибудь чудом эта Махова мимо него.

В дверную щель он еще и еще раз оглядывал эту аудиторию и студентов, которые репетировали пьесу «Трамвай "Желание"», но – Господи! – как репетировали! В сцене скандала со своей беременной женой Стеллой из-за ее сестрички-проститутки Бланш Стенли Ковальский укладывает свою жену на пол, и ложится рядом с ней, и ласкает ее, соблазняет, настропаляет на секс, а сам между делом выкладывает ей, что ее сестра – шлюха. И бедная Стелла ревет и бесится от желания немедленно переспать с мужем и нежелания знать правду о своей сестрице. А Ковальский – какой-то семнадцатилетний прыщавый парень – откровенно лезет ей одной рукой за пазуху, мнет и тискает грудь, а другая рука уже поползла под юбку. Ничего себе уроки актерского мастерства! На такие уроки Незначный бы и сам всю жизнь ходил, это не то что зубрить наизусть римское право или уголовно-процессуальный кодекс! И главное, Олег Табаков, народный артист СССР, известный всему миру по фильму «Обломов», еще поправляет этого «Ковальского»: «Не так! Ты же муж! Ты ее должен возбуждать как муж, который точно знает, какого места коснуться, чтоб она умерла от желания. А ты просто лапаешь! Ну-ка еще раз!»

Незначный убедился, что Маховой нет в аудитории среди студентов, отошел от двери, закурил и спустился в вестибюль. Черт его знает, что делать?! Уже пол-урока прошло, вестибюль и коридоры института опустели, а этой паскуды все нет. А у него же весь день до минуты расписан! Ему еще с утра нужно было в «Интурист» – это раз, потом проверить, все ли в порядке с подслушивающей аппаратурой в номере, где будут жить эти Вильямсы, потом – к режиссеру Дмитрию Ласадзе, а в 11.00 его будет ждать врач-стоматолог Семен Бобров.

Запорошенное снегом такси подкатило к парадному входу института, из машины выскочила Оля Махова: черная цигейковая шуба внакидку, в одной руке меховая шапочка, в другой – авоська с книгами и тетрадками. Незначный хмуро усмехнулся: но этим полуоткрытым пухлым губкам, по какой-то прозрачной бледности ее лица и прямой, несгибаемой в коленях походке он уже знал, что не ошибся в своих догадках, – эта мерзавка несколько суток не выбиралась из очередной постели и теперь прискакала в институт только потому, что по пятницам актерское мастерство сам Табаков ведет.

Поскальзываясь в туфельках по снегу, Махова вбежала в вестибюль института, на ходу сбросила шубку и прямиком – к вешалке, шаря шалыми глазами в поисках свободного крючка.

– Махова! – заступил ей Незначный выход из гардероба.

Она резко повернула к нему голову и тут же – вот ведь актерская бестия! – глаза ее рассиялись просто неподдельной радостью.

– Ой, Фролчик Сеич! Здрасьте! Я бегу, извините, родненький, у меня мастерство актера!

– Я тебе сейчас так побегу! – хмуро сказал Незначный.

– А что такое? Что случилось? – невинно спросила Махова, и ее фигурка раскачивалась в воздухе, словно стебель подводного цветка. – Фрол Сеич, роднуля, через пятнадцать минут перерыв, и мы поговорим. Подождите, а? А то меня Табаков убьет!

– Я тебя раньше убью. Стой! Некогда мне ждать. Где ты шляешься трое суток?

– Я у тетки была, за городом. Она заболела…

– Врешь, – спокойно сказал Незначный. – На себя посмотри. На ногах не стоишь, глаза зафаканы!

– Как вы сказали? – вскинула свои лукаво-синие глазки Олечка.

Вставлять американские жаргонизмы в русскую речь было дурным тоном во всех иностранных отделах Второго управления КГБ, этим щеголяли только молоденькие лейтенантики и выпускники спецкурсов интенсивного английского языка, который, кстати сказать, прошла в прошлом году и Олечка Махова, чтобы не только сексом заниматься с иностранцами, но и развлекать их рассказами о советской стране. Только Олечке эти курсы оказались ни к чему – сколько ни прослушивал Незначный ее постельные разговоры с иностранцами, кроме слов «ван мор» или «кам ин» там почти никаких разговоров не было.

– Вот что, – строго сказал ей Незначный. – Мастерство у тебя кончается в два часа. В два пятнадцать ты должна быть в гостинице «Националь». Назовешь администратору свою фамилию и получишь ключ от номера на двенадцатом этаже. И учти – все, с этой минуты ты на работе! И если опоздаешь хоть на минуту – это будет твой последний день в институте, даю слово офицера!

– Ну, хорошо, хорошо! Но… Фролчик Сеич, я ж не могу в гостиницу вселяться без вещей. Мне в общагу надо заскочить за чемоданом, за тряпками. А денег нет на такси. Сколько мне там дней жить нужно? С кем работать?

– Роберт Вильямс прилетает сегодня, я тебе говорил о нем.

– Ах, этот?! Ну, этого я за два дня зафакаю! Только вы его жену уберете куда-нибудь на пару часов?

– Все сделаем. Но ты должна вселиться раньше него, ясно?

– Фрол Сеич, а вы мне прошлый раз обещали, что сделаете приглашение в кино сниматься. Я ради этого канадца чуть до инфаркта не зафакала.

– Сделаю. Вот выполнишь это задание – все сделаю.

– Слово коммуниста?

– Честное слово.

– Нет, вы партийное дайте слово! – требовательно сказала Олечка и так медленно, не спеша, с затяжкой облизнула языком свои губы, что у Незначного до ломоты защемило в груди и внизу живота.

– Хорошо, партийное слово, – нехотя сказал он.

– Все! Целую! Побежала! Буду в два пятнадцать. Дайте трояк на обед. Потом вычтете из суточных. – Оля нетерпеливо выхватила у Незначного пятерку и, привстав на цыпочки, чмокнула его в шею. И тут же помчалась наверх, на второй этаж.

– Смотри, Ольга! – крикнул ей вслед Незначный. – Я там буду в два двадцать пять. Если ты не приедешь…

– Приеду! Приеду! Я ж не идиотка! – крикнула с лестницы Ольга, и ее точеные, идеальной формы ноги, взметая на бегу коротенькую юбочку, оказались над головой у Незначного.

– Дура, ты же без трусов!… – крикнул ей Незначный.

– Я знаю, я не успела, не важно! – отозвалась, хохоча, Махова и исчезла.

Незначный сокрушенно покачал головой и вздохнул. Ну и работка у него! Ладно, ножки – и какие ножки! – мы приготовили доктору Вильямсу. Добро пожаловать, доктор Вильямс, угощайтесь! Теперь нужно позаботиться о вашей Вирджинии…

2

«Объявляется посадка в самолет советской авиакомпании «Аэрофлот», следующий рейсом Лондон – Брюссель – Москва. Пассажиров просят пройти на посадку к выходу номер пять. Повторяю…»

Бархатный женский голос плыл по брюссельскому аэровокзалу, повторяя объявление по-русски со смешными и неправильными ударениями и нерусским акцентом, но именно этот нерусский акцент сжал Ставинскому сердце. Все. Ловушка закрывается. Он сам идет в западню, в капкан. Конечно, он помнит последний инструктаж Мак Кери. И фотографию какого-то гэбэшного майора Незначного, который занимается вербовкой американских туристов. И фотографии его помощников и помощниц – перед отъездом Мак Кери несколько часов инструктировал его о кагэбэшных ловушках, поскольку шеф русского отдела CIA приказал показать Ставинскому и Вирджинии все, что они знают о работе американского сектора туристического отдела КГБ. А они кое-что знают. На той «заветной» карте, которую так любовно бережет в своем сейфе майор Незначный, далеко не все цифры соответствуют действительности – кое-кто из «крестников» Незначного нашел в себе мужество по приезде в США прийти в CIA и рассказать о том, как его вербовали в Москве. И Мак Кери выложил перед Ставинским и Вирджинией весь набор излюбленных приемов Незначного, вплоть до фотографии его «козырной карты» – соблазнительной красотки Оли Маховой. Теперь две контрразведки разыгрывали новую партию, где королем и ферзем были Ставинский и Вирджиния. И CIA готовило Ставинского к этой партии, как могло, но все понимали, что нельзя предугадать все ходы противника. Единственное, в чем мог быть уверен Ставинский почти наверняка, – это то, что 16 ноября в автоматической камере хранения Ярославского вокзала, в ящике № 217, который открывается шифром 141516, его будут ждать, как он и просил, два комплекта советских документов, деньги на первое время жизни в СССР и указание, как выходить на связь с CIA в случае крайней необходимости. И – все. Господи, но ведь больше не будет этой нерусской чистоты вокзалов, этих мягко-негромких голосов стюардесс и продавщиц, этих зеркальных, словно вымытых дорогим шампунем, блестящих витрин, за которыми есть все, абсолютно все, неограниченно все – японская радиотехника, китайский фарфор, парижская косметика, шотландская шерсть, итальянская обувь, бразильская кожа, канадские меха, израильские цветы и фрукты, американские сигареты, смирновская водка и сотни ликеров, вин, коньяков, бренди и виски со всего мира. Не будет.

Ставинский и Вирджиния стояли в огромном, но уютно декорированном цветами и витринами «Небесных магазинов» зале брюссельского аэропорта, в нескольких шагах от них была автоматическая бегущая дорожка из мягкой рифленой резины, по которой из общего зала вы вкатываетесь в зал посадки, но именно эти несколько шагов казались сейчас Ставинскому шире и длинней Атлантического океана. Там, за этой черной бегущей дорожкой, стоял «Ту-154» – советский самолет, капкан Ставинского. Всего несколько шагов – и ты уже на борту самолета, ты уже в желудке советской власти, во власти другого мира. А если он с ходу напорется на какую-нибудь знакомую стюардессу?

Рядом, в нескольких шагах – двери в Европу: маленькая стойка таможни, стоит подойти к ней, протянуть свой американский паспорт, и – «пожалуйста, сэр, проходите!» – проходите в Швецию, в Данию, в Австралию и Японию, в Новую Зеландию и даже на Ямайку. Какой он идиот, что не объездил все эти страны! Только два дня отпустил им Мак Кери на Рим и три дня – на Париж и Брюссель, чтобы у русских было впечатление, что Вильямсы совершают свадебное путешествие…

Вирджиния мягко тронула его за руку и вопросительно заглянула в глаза.

– Пошли, – хотел сказать Ставинский, но только поморщился от боли в горле. Горло болело действительно, без дураков – вчера перед выездом из Парижа в Брюссель он съел полную коробку мороженого, чтобы вызвать у себя натуральную ангину, и вызвал – гланды распухли, их обложило противным бело-желтым налетом, ни говорить, ни глотать, ни даже затянуться сигаретой. Теперь даже под пыткой он и вправду не может произнести ни слова ни по-английски, ни по-русски, он может только шептать что-то невнятное, и по этому шипению никакая таможня не поймает его на неправильном английском.

Ставинский поправил повязку на горле – теплый компресс, перевязанный толстым слоем бинта, потом взял Вирджинию под руку, и они сделали те несколько коротких шагов, которые отрывали их от Запада. Черная бегущая дорожка повезла их к советскому самолету – уплывали назад, в прошлое, витрины «скай-шопов», их элегантные продавщицы и весь Его Сиятельство Запад.

3

Страх, что в советском самолете какая-нибудь стюардесса или кто-то из советских пассажиров в первую же минуту изумленно воскликнет: «Ой, Ставинский?! Сколько лет, сколько зим!» – этот чисто теоретический страх был пустяком по сравнению с тем, что выпало на долю Ставинского в ту секунду, когда он шагнул с трапа в салон самолета. Не какая-то стюардесса, а половина пассажиров этого самолета были его прежней жизнью, а точнее – мечтой его прежней жизни в СССР. Сливки советского кинематографа – знаменитые киноартисты, режиссеры, сценаристы и кинооператоры с женами и без жен – возвращались этим рейсом из туристической поездки по Европе. Рейс был проходящий, Лондон – Брюссель – Москва, и советских пассажиров не выпустили в Брюсселе из самолета (уж конечно, не бельгийские власти, а руководитель их группы секретарь Союза кинематографистов Григорий Мурьянов – зачем ему лишние страхи, что кто-то сбежит на Запад в последнюю минуту). И, шагнув в салон самолета, Ставинский застал здесь чисто русский галдеж.

– Гриша, я объездила полмира и не сбежала! Вы что – охренели? Мы же не Большой театр! – говорила надутому, угрюмому Мурьянову замечательная сорокалетняя актриса Ия Красавина. – У меня валюта осталась, я хотела тут «Шанель» купить!

– Ты уже купила «Шанель» в Лондоне… – хмуро, сквозь зубы произнес Мурьянов, не глядя ей в глаза.

– Вот падла! – возмутилась Красавина. – Ну, подожди!…

Конечно, не все они знали его, а скорей всего – никто из них не знал и не помнил какого-то там тележурналиста, который когда-то обивал пороги киностудий, но он-то, Ставинский, знал каждого из них, он писал о них, брал у них короткие телеинтервью во время киносъемок и даже пил однажды с Володей Большовым в ресторане Дома кино. И теперь, обмирая от страха, он прошел по проходу салона самолета и рухнул на свое кресло в семнадцатом ряду. Холодный пот увлажнил его рубашку, а ватный компресс, обжимавший шею, затруднял дыхание, Он сел к иллюминатору и задернул шторку, чтобы свет не падал на его лицо, и закрыл глаза, понимая, что это – конец, конец! Вирджиния молча положила свою ладонь на его руку, добела сжимавшую подлокотник кресла. От этого ли ее участия или от того, что на него действительно никто не обращал внимания, стало чуть легче. «Да и как они могли обратить на меня внимание, – вдруг подумал он, – если я сделал пластическую операцию! Я другой! Другой! Может быть, я и похож на какого-то там Ставинского, но пардон – а где те оттопыренные уши, где тот нос с горбинкой, где не в меру пухлые губы?» И ему вдруг стало смешно. Нервный, почти истерический смех подкатил к больному горлу, и, если бы не ангина, если бы ему не было больно смеяться, он бы расхохотался сейчас на весь самолет. Все! Он прошел первую проверку, и никто не узнает в нем Ставинского – нет худа без добра!

– Внимание! – объявил по-русски женский голос. – Экипаж советского авиалайнера приветствует вас на борту нашего самолета. Через несколько минут мы совершим взлет. Просьба пристегнуть привязные ремни и воздержаться от курения.

«Ту-154» вырулил на взлетную полосу, остановился, взревели турбореактивные двигатели, отчего весь самолет затрясся каким-то металлическим ознобом, и теперь вмеcте со всей машиной и всеми советскими и иностранными пассажирами трясся в этом ознобе пристегнутый к креслу Ставинский. Стюардесса шла по рядам, проверяя, у всех ли застегнуты привязные ремни. И Ставинский горько усмехнулся про себя: он сам привязал, пристегнул себя снова к этой советской тряске. Но советские пассажиры не находили в этой тряске никакого второго смысла. Только поразительно толстый комедийный актер Евгений Мордунов сказал стюардессе:

– Милочка, на моем животе эти ремни не сходятся. Придется тебе держать меня в обнимку. Иди сюда, моя крошка…

4

Шифрованная радиограмма от командира подводной лодки Гущина пришла еще утром. Короткая, четыре строки:

«Москва, особо секретно, начальнику Генерального штаба Опаркову.

Задание выполнил тчк Сегодня шестого ноября в сопровождении шведских военных судов вышел в нейтральные воды тчк Иду домой в Балтийск тчк Капитан «У-137» Гущин».

Для проекта «ЭММА» эта радиограмма означала начало практического окружения Европы подводными «энергетическими решетками» («Энергетические матрицы малые»), способными по радиосигналу вызвать направленное землетрясение на расстоянии до 400 километров от морской штольни. Для помощника начальника Генерального штаба Советской Армии по стратегическим научно-техническим разработкам полковника Сергея Ивановича Юрышева эта радиограмма означала премию в сумме 2000 рублей, генеральские погоны и отпуск на 24 рабочих дня. Полковник Юрышев стоял у широкого, выходящего на Арбат окна своего кабинета в Генеральном штабе, курил и смотрел на метельную Москву. Он любил этот город.

Обладая феноменальной зрительной памятью, он знал в этом городе не только каждую улицу, но чуть ли не каждый дом. Теперь он смотрел на заметаемую снегом Арбатскую площадь, на людей, которые, подняв воротники и уклоняя лицо от морозного ветра, спешат в предпраздничной спешке по магазинам. Как обычно, накануне праздника Революции в московских магазинах появились колбаса, сосиски, фрукты и даже мороженая говядина. Юрышев смотрел на этих людей, движущихся с наклоненными вперед, к земле, фигурами. Их руки и плечи оттягивали тяжелые авоськи и портфели с пакетами…

Это была его страна, его народ, его жизнь. Трудно ли, горько ли жить этим людям в ежедневной заботе, где достать молоко для детей, кусок мороженого мяса или килограмм огурцов, – они живут, не ропщут. Только пьют все больше и больше – хоть подорожала водка, но пьют: дешевые портвейны, чачу, самогонку, чистый медицинский спирт. «Веками любую беду в России заливают водкой, – думал Юрышев, – любое горе веселят и топят во хмелю». Но он не мог пить, пробовал – и не мог утопить в алкоголе даже каплю своей беды. Три месяца назад его пятнадцатилетний сын Виктор – единственный, безумно любимый сын, победитель юношеских математических олимпиад, худощавый высокий мальчик, который писал стихи, сочинял шахматные задачи и не поцеловал в своей жизни еще ни одну женщину, кроме своей матери, – приехав из летнего лагеря домой на день раньше положенного срока, застал свою мать, жену Юрышева, с любовником. И не в постели, не укрытых одеялом или хотя бы простыней, а на полу, на ковре, в какой-то бесстыдно-извращенной позе. Он выскочил из квартиры, а Галя, набросив халатик, догнала его где-то во дворе и на коленях, заливаясь притворными слезами, упросила не рассказывать отцу. И вечером, когда Юрышев, как всегда, приехал с работы, устроила дома праздничный ужин в честь возвращения сына из лагеря, она была удивительно нежна, заботлива, разговорчива, услужлива. Она прижималась то к мужу, то к сыну – это был изумительный семейный вечер, если не считать, что Виктор сидел молча, бледный, и Юрышев, как бы между прочим, шутя, спросил у него, не влюбился ли он, часом, в кого-нибудь в летнем лагере. Галя подхватила тему, сказала, что пора, пора уже Вите дружить с девочками, встречаться, влюбиться и вообще стать мужчиной. Посреди этой тирады мальчик встал и молча ушел в спальню. Через минуту там прозвучал выстрел. Юрышев вбежал в спальню и увидел еще падающее со стула тело сына, его залитое кровью лицо и свой офицерский пистолет «ТТ» в белой руке Виктора. В другой руке был лист бумаги с быстрым, бегущим почерком:

«Папа, не верь ей. Она шлюха. Я видел это своими глазами. Я не могу…»

Дальше сын ничего не написал, а просто, держа пистолет на два миллиметра выше правой брови, спустил курок.

Юрышев сообщил в милицию, что сын погиб при неосторожном обращении с пистолетом отца, получил на службе выговор за неправильное хранение личного оружия и выгнал жену из дома, заставив ее предварительно своей рукой написать ему на бумаге все, что видел Виктор в тот день. Он не изменял ей ни разу за семнадцать лет совместной жизни, он любил ее, и сын всю жизнь видел, что отец любит мать, и сам любил ее, как святую, и гордился – Юрышев не раз замечал это, – гордился тем, что у него красивая, молодая, любимая отцом мать. Все кончилось, все сломалось и разрушилось в один день – семья, отцовство. И уже не помогали ни алкоголь, ни запойная работа, ни скромная, тихая двадцатилетняя официантка Таня, с которой он попробовал забыться во время очередной командировки на базе подводных лодок в Балтийске. Даже Москва наполнилась жгуче-болевыми точками – вот здесь, по Кропоткинскому бульвару, он гулял с сыном, вот здесь, в плавательном бассейне «Москва», учил его плавать, в этом старом шахматном клубе сын занял третье место среди юношей, а вот тут, на Арбате, они попали весной под проливной дождь и, промокнув до нитки, звонили домой матери и хохотали – два полувзрослых-полумальчишки…

Юрышев отвернулся от окна – он не мог, он не хотел жить в городе, где каждая улица мучила его воспоминаниями о сыне. Жестокими бессонными ночами он понял, что не выдержит этой жизни, что никакая работа, никакие военно-стратегические разработки и планы оккупации Европы в 24 часа, оккупации Китая в 67 часов, захвата Афганистана, прорыва к Персидскому заливу или вот этот проект «ЭММА» – сотрясти Европу сейсмическим оружием, которое «У-137» уже начала устанавливать в морских скважинах вокруг Европы, – никакие военные игры не поглотят полностью его мозг, его жизнь. Раньше это имело смысл – ради семьи, ради карьеры, ради самоутверждения в своих глазах и в глазах любимой жены и сына, – да, это имело смысл, и он всегда добивался своего: в сорок лет стал помощником начальника Генштаба по стратегическим разработкам, но сейчас – кому, ради чего и зачем эта жизнь? И ясным умом аналитика он понял, что нет и не будет для него ни одного радостного дня до тех пор, пока он живет в мире, где каждый камень, каждая улица и каждое мальчишеское лицо напоминают ему о сыне. Здесь у него нет будущего, здесь это будущее – одна кровоточащая рана или зажатое в кулак сердце. Да и что держит его здесь, в этой стране? Ни сестер, ни братьев, отца расстреляли в 37-м году, когда Юрышеву было полтора года, а мать он похоронил семь лет назад. И простое решение пришло в одну из бессонных ночей и стало утверждаться в нем, захватывая его мысли, – Запад, Америка. Кем бы он там ни стал, что бы ему ни пришлось там делать – это будет другой мир, другой во всем – от лиц вокруг тебя до улиц и языка. Он стал жадно интересоваться американской жизнью, читать всю поступающую в библиотеку Генштаба американскую литературу, журналы, книги, газеты. И его цепкий ум легко вылущивал из ярких журнальных фотографий картинно-этикеточной жизни голливудских актеров крупицы реальной американской жизни с ее безработицей, забастовками, преступностью, жестокой конкуренцией и повседневным страхом за завтрашний день. Может быть, из сотен тысяч потенциальных эмигрантов из СССР он был единственным, кто выискивал, где только мог, сведения о негативных сторонах американской жизни. И, находя, – радовался. Потому что знал: это для него. Именно эта борьба за жизнь, которую ему придется начать там с нуля, поглотит его и спасет. Водителем такси, грузчиком, да кем угодно – лишь бы уйти в эту борьбу за жизнь с головой, лишь бы отдать этой борьбе свою изнуряющую бессонницу…

Но одно дело – мечтать и даже сказать об этой мечте какому-то случайно встреченному американскому корреспонденту, и совсем другое – сегодня, сейчас уехать в Кировский заповедник и ждать там сигнала CIA. Он почти не сомневался в том, что этот сигнал придет. Теперь, после того, как Гущин посадил на мель возле натовской базы в Швеции свою подлодку и весь мир гадает, зачем, для чего русским это нужно, CIA из кожи вылезет вон, чтобы достать его, Юрышева. Если только этот корреспондент передал им о его предложении…

Уже без четверти пять, через десять минут закроется секретная часть. Пора, Юрышев, сказал он сам себе. Нужно открыть сейф, вытащить из него все секретные материалы и карты и отнести их в «секретку». Конечно, не мешает еще раз взглянуть на них, но и это излишне – при его памяти он может и без карты назвать точные координаты морских штолен вокруг Европы, куда будут заложены «энергетические решетки». Он может наизусть продиктовать все характеристики нового сейсмического оружия, разработанного в Морском институте на шоссе Энтузиастов. Жаль только, что нельзя и подумать вывезти с собой из СССР двадцатиминутный строго секретный фильм «Проект "ЭММА"», снятый специально для Политбюро ЦК на студии военных фильмов. Вот уж тогда бы Запад ахнул: они увидели бы своими глазами, как в безоблачный день «X» серия локальных землетрясений потрясет прибрежные морские и воздушные базы НАТО, европейские порты и столицы. Обрушатся шахты баллистических ракет, треснут бетонные покрытия аэродромов, расколются морские причалы, лопнут трубопроводы водоснабжения, газа, канализации, и вся Западная Европа окажется в хаосе стихийного бедствия – без всякого видимого нападения Советского Союза. И тогда, осуществляя свой «гуманный долг помощи пострадавшим народам Западной Европы», в эти страны вступают советские войска – без единого выстрела, вооруженные не снарядами и ракетами, а ремонтной техникой, медикаментами, передвижными кухнями и электростанциями. Благодарная Европа будет встречать их уцелевшими от землетрясения цветами…

Телефонный звонок прервал воспоминания Юрышева о фильме, который месяц назад вызвал бурное ликование всех членов Политбюро ЦК КПСС. Юрышев отошел от окна, снял трубку.

– Сергей Иванович, вы зайдете попрощаться перед отпуском? – спросил его знакомый, чуть хрипловатый голос начальника Генштаба маршала Николая Опаркова.

Даже самому себе не хотел признаться Юрышев, что его решение бежать на Запад связано с этим человеком – маршал Опарков был отцом его бывшей жены Галины. Именно этому родству был обязан Юрышев своей стремительной карьерой, но после смерти сына, когда он выгнал Галю из дома, и дураку было ясно, что с карьерой можно проститься. Правда, маршал считал, что это временная семейная ссора, обостренная тяжелым горем – смертью сына. Он не знал истинной причины скандала, и Юрышев не мог сказать ему, что его дочь – шлюха и убийца. Маршал надеялся помирить дочку с Юрышевым – вот и сейчас он будет мягко и осторожно просить Юрышева поехать в отпуск с Галей… Что ж, когда его уже не будет в России, секретная часть вскроет его сейф и найдет там запечатанный конверт с надписью «Маршалу Опаркову, лично». В этом конверте лежат два тетрадных листа – признания Галины и записка сына.

5

«Вниманию встречающих! Совершил посадку самолет «Аэрофлота», прибывший рейсом 24 из Брюсселя. Повторяю: совершил посадку…»

Голос был мужской и такой оглушающе-неразборчивый, что Незначный невольно поморщился. Совсем недавно, всего год-полтора назад, новый, построенный немцами специально к открытию Московской Олимпиады аэровокзал международного аэропорта в Шереметьево был чудом современной архитектуры, стеклянно-голубым храмом XXI века, утопающим в хвойно-березовом лесу Подмосковья. Прозрачные стены удваивали и утраивали ощущение простора внутренних залов. Никель стоек и дверных ручек сиял матовым глянцем. Уборщицы в белоснежных импортных комбинезонах гордо катили через залы бесшумные кубы импортных же пылеуборочных машин, которые снимали с глянцевого пола даже микропылинки. И тихий, ласковый женский голос с какой-то нерусской, небесной вкрадчивостью объявлял по радио по-английски, французски и немецки о прибытии и отлете самолетов. И пахнущие заморской косметикой иностранцы, в их роскошных костюмах, шубах, с нерусскими, на колесиках, чемоданами, проходили через эти залы, пораженные тем, что и в России их встречает европейский сервис. А в буфетах и барах их изумление достигало апогея – черная и красная икра продавалась здесь по баснословно низкой цене. А кроме икры – семга, лососина, гусиные паштеты, сервелат, изобилие колбас, овощей, фруктов, соков, вин, водки – и тоже но немыслимо низкой цене, почти даром.

Еще тогда, во время Олимпиады, Незначный хорошо знал, что это изобилие и эти смехотворные копеечные цены на икру – простой трюк, чтобы с первого шага прибывшего с Запада туриста опрокинуть его предвзятость и показать, что все слухи о продовольственных трудностях в СССР – глупая антисоветская брехня. Он понимал, что едва кончится Олимпиада, как все это изобилие исчезнет. Теперь каждый раз, когда он приезжает в Шереметьево встречать очередных американских туристов, он испытывает горечь и досаду. Ну хорошо, пусть уже нет в буфетах икры по 70 копеек за 50 граммов, пусть нет гусиных паштетов и финского сервелата, но куда девался мягкий, неземной женский радиоголос? Почему его сменил этот ухающий ржаво-железный мужской хрип? И почему эти толстозадые уборщицы уже не носят форменные белые комбинезоны, а ходят, как уборщицы всех московских вокзалов, в какой-то серой дерюге? И почему их пылеуборочные комбайны, когда-то бесшумные, стали реветь, как авиамоторы? И зачем на всех дверях служебных помещений рядом с голубым стеклом и никелем появились эти чудовищные амбарные замки?

– Ох уж это наше русское разгильдяйство! – сказал он со вздохом Людмиле Звонаревой, гиду «Интуриста», которая, как и Незначный, приехала встречать Вильямсов. Они сидели в кафетерии, пили чай с сухими, позавчерашними, что ли, бутербродами. Красивая, сорокалетняя, небольшого роста шатенка – юркая, веселая, вся в импортной косметике, одетая в дымчатую канадскую дубленку, – Людочка Звонарева знала три иностранных языка и была одним из лучших гидов «Интуриста» и осведомителем КГБ. Ни один иностранный турист, глядя на эту беспечную хохотушку с озорными жизнерадостными глазами, кокетку и болтушку, сыплющую анекдотами, не мог и предположить, что по ночам Людочка Звонарева пишет в КГБ длинные, обстоятельные отчеты с подробными психологическими характеристиками своих подопечных. Оба – и Незначный, и Людочка – знали по опыту, что от посадки самолета до выхода пассажиров в таможенный зал у них еще есть минуты три-четыре, и Людочка сказала:

– Что-то у вас вид неважнецкий, товарищ майор. Вроде и работы сейчас не густо – туристов нет почти… Я имею в виду – стоящих, нужных…

– В том-то и дело, – ответил Незначный. – Когда был «детант», турист шел косяком и было из кого выбирать. Если кто-то срывался с крючка – ну и пусть, были другие кандидаты. А сейчас все зажали, туристов нет почти, одни старухи, а план по вербовке никто не снижает. Плановая экономика! Лопни, а выдай ту же норму, что и три года назад при «детанте». Поэтому Вильямса нужно брать в оборот с первой минуты. Он вообще оказался фигурой особого интереса. – Незначный интонацией подчеркнул слово «особого», поскольку большего Звонаревой знать не полагалось, и встал. – Так что пошли раскидывать сети, Людочка. Пошли встречать молодоженов…

– Ну, у меня еще есть время, пока они пройдут таможенный досмотр, – ответила она и осталась допивать свой чай, а Незначный отправился в скрытую от глаз приезжих «дежурку» при таможенном зале.

В зале таможенного досмотра прибывшие из Европы советские кинематографисты уже шумно толпились у ленты багажного транспортера. Они стаскивали с конвейера свои огромные, набитые западным барахлом чемоданы, а кроме этих чемоданов у них еще были ручные сумки, баулы, авоськи, пакеты, коробки. Экономя на носильщиках, они собственноручно тащили этот багаж на столы таможенного досмотра… Незначный и еще трое его коллег из бельгийского, французского и английского отделов КГБ стояли в «дежурке» за дымчатым стеклом и, невидимые снаружи, с удивлением узнавали известные всей стране лица – Бондарчука, Баталова, Бурляева, Соловей, Мордунова, Красавиной. У них не только не открывали чемоданы, но даже не проверяли их документы, и кинозвезды были убеждены, что вот она, сила их славы. Действительно, кто не знает знаменитого комика Мордунова? Потеха, усмехнулся про себя Незначный, стоит ему или кому-нибудь из его коллег прикоснуться к этой красной кнопке на пульте спецсвязи, как на столе у таможенника вспыхнет невидимое приезжему красное табло, и уж тут любой из этих кинозвезд будет устроен такой досмотр с пристрастием – каждую пару привезенных с Запада джинсов до швов прощупают! Но нет команды проверять киношников, и, подхватив в каждую руку по чемодану и еще по две сумки и каким-то чудом удерживая при этом на плече рулон с импортным ковром, толстяк Мордунов спешно тащится к выходу из зала, где его ждут жена и взрослые дети. Но вместо того, чтобы обнять прибывшего главу семьи, дети торопливо схватили его багаж и бегом потащили чемоданы, сумки и ковер на улицу, к машине. Только там, в машине, подумал Незначный, они, обалдевая от счастья, поверят в такую редкую удачу – папе удалось провезти лишнюю пару джинсов и аж четыре пары женских сапог!…

Следом за советскими кинематографистами шли иностранцы – просоветский бельгийский писатель (Вася Собинов, сотрудник бельгийского отдела КГБ, нажал на пульте белую кнопку, и там, у таможенника, зажглось перед глазами белое табло, что означало «легкая внешняя проверка»), потом два французских коммерсанта, несколько англичан и, наконец, в перспективе стеклянного коридора появилась долгожданная пара – супруги Вильямс. Как это бывает со всеми иностранцами, которые впервые прилетают в СССР, они шли по коридору с явно заметной настороженностью и любопытством. Незначный усмехнулся: красивый, новый, воистину европейский аэровокзал напрочь ломает сейчас их убеждение, что они попали в медвежий угол и что на каждом шагу тут колючая проволока и КГБ. Он уже протянул руку к белой кнопке, чтобы дать сигнал таможеннику пропустить их без всяких проволочек, но тут увидел, что шея Роберта Вильямса глухо укутана шарфом, из-под которого выступает белая марлевая повязка. Секунду подумав, он нажал синюю кнопку, и таможенник тут же снял телефонную трубку.

– Что у него там на горле намотано? – сказал Незначный в микрофон. И услышал, как таможенник спросил у Вильямса по-английски, держа в руках их документы:

– Что у вас с горлом, мистер Вильямс?

Вильямс открыл рот, просипел что-то неразборчиво, но тут же вмешалась его жена, сказав ему со смехом:

– Ты уж помолчи, дорогой! – И повернулась к таможеннику: – Он простудился. В Брюсселе ужасная погода, а он еще пил виски со льдом!

«Замечательно, – подумал Незначный, – будем тебя лечить, мистер Вильямс, – вот и предлог, чтобы познакомить тебя с кем-то из наших врачей». Он нажал кнопку связи с медпунктом и приказал дежурному врачу:

– Ольга Викторовна, в таможенный зал, срочно. Посмотрите, что там у американца с горлом, и внушите ему, что это очень серьезно. Заодно прощупайте эту повязку – не везет ли он в ней что-нибудь…

Сквозь дымчатое стекло он видел, как при приближении врача Вирджиния побледнела и сказала:

– О нет! Мы не нуждаемся в докторе! Это обыкновенная простуда!…

– Не беспокойтесь, – ответила ей на плохом английском Ольга Викторовна. – У нас медицина бесплатная. Пройдемте со мной в медпункт.

Тут же подскочила и Людочка Звонарева и защебетала весело и бойко:

– Господа Вильямс? Здравствуйте! Я ваш переводчик и гид из «Интуриста». Медицинский осмотр – это простая формальность. Но если доктор скажет, что нужно лечиться, – у нас прекрасная медицина и все совершенно бесплатно…

В медпункте Роберт Вильямс охотно открыл рот и продемонстрировал врачу распухшие, с белым простудным налетом гланды. И не проявил никакого беспокойства, когда медсестра сменила ему его марлевую повязку на новый компресс. Ольга Викторовна выписала доктору Вильямсу аспирин и полоскания и сказала Людочке Звонаревой, чтобы она обязательно, не откладывая, завтра же отвезла доктора в поликлинику к врачу. Небольшая температура (37,2°) может увеличиться к вечеру, а это опасно, в Москве морозы…

На этом короткий инцидент был исчерпан, и Людочка Звонарева повела супругов Вильямс к интуристовской «Волге». Следом носильщик катил на коляске их небольшой – всего два чемодана – багаж.

6

Даже если вы возвращаетесь домой из короткой командировки, вам кажется, что, пока вас не было, в городе что-то должно было случиться. И вы невольно ищете взглядом приметы этих событий.

Ставинский не был в Москве шесть лет. Первые три года эмиграции он еще навещал ее в снах, ему снились ее улицы, площади, парки, запах сирени за окном его квартиры в Ростокинском проезде, сухая летняя пыль Тверского бульвара, суета молодежи на улице Горького. В глухие портландские ночи его душа перелетала половину земного шара и без устали бродила по московским улицам и переулкам. Во сне Ставинский примечал все то, что раньше прошло мимо его внимания: резной забор в глухом переулке, тенистую подворотню, старый кирпичный особнячок…

Теперь Ставинский наяву ехал по своему прошлому. Вечерний, заметаемый поземкой Ленинградский проспект стелился под колеса интуристовской «Волги». Гид «Интуриста» Людочка Звонарева, повернувшись к чете Вильямс с переднего сиденья, без умолку трещала по-английски, рассказывая о том, что всего двадцать лет назад на месте этих красивых жилых массивов был пустырь…

Ставинский почти не слышал ее болтовни: Москва, Москва, живая, не во сне, а наяву была перед ним! Русскими буквами светились названия магазинов, на мостовых снегоочистительные машины жевали снежные сугробы, и забытые им в Америке троллейбусы катили в потоке машин. Но уже и второе накатывало чувство – чувство обиды за эту такую приметную для его нового взгляда бедность. Машины – только «Жигули» да «Волги», «Жигули» да «Волги». Бедность людской одежды – серая, серая одежда на людях. Уклоняясь от встречного ветра и снега, они идут, согнувшись под тяжестью своих сумок и авосек, в серых и черных пальто, с хмурыми лицами… И эти очереди у магазинов, а над очередями, на фасадах зданий – новенькие, к празднику Революции, флаги, плакаты, транспаранты и портреты Брежнева… Даже на улице Горького – метельный ветер, редкие торопливые прохожие, короткие зябкие очереди у ресторанов «София» и «Баку» и через каждые сто метров – наряды милиции.

– Вам повезло, – говорила им тем временем Людочка Звонарева. – Окна вашего номера выходят на Манеж и на Красную площадь. Завтра увидите парад! Это очень интересно! Но все музеи завтра закрыты – даже не знаю, чем вас занять. Может быть, просто пойдем в гости к одному известному художнику? Хотите? Там будуг артисты, писатели…

Вирджиния посмотрела Ставинскому в глаза. И вдруг Ставинский с пронзительностью открытия ощутил, что не нужны ему ни эта Москва, ни эта улица Горького, которая снилась ему три года подряд, ни тем более какой-то художник, наверняка известный, сотрудничающий с КГБ. Нет, не нужны ему ни переметаемая снегами Россия, ни призрачная Америка, а нужна вот эта женщина, удивительно похожая на его мать. Но именно эти две страны – Америка и Россия, – словно сговорившись, отнимают у него Вирджинию. Десять дней осталось до разлуки, и первый день уже истекает.

7

За девять лет работы Незначного в КГБ таких туристов, как эти Вильямсы, он еще не видел. Их не интересовали ни музеи, ни старинные русские церкви, ни вечеринка у модного художника Гладунова, ни театры, ни лыжные прогулки в Подмосковье, ни экскурсии на московские киностудии, ни встречи с коллегами. На двенадцатом этаже гостиницы «Националь», в номере «люкс» с окнами на Манеж и на Красную площадь они уже третьи сутки напролет занимались любовью. Практически они прерывали это занятие только несколько раз в сутки для короткого сна, обеда и ужина. Даже из Большого театра, со «Спартака», они, взявшись за руки, как дети, ушли после первого действия и прямиком отправились в постель.

Сидя в спецкомнате № 301 – дежурном помещении КГБ на третьем этаже гостиницы «Националь», откуда спецслужба наблюдения за иностранцами ведет прослушивание всех номеров, в которых поселены иностранные туристы, – Незначный часами слушал их постельные нежности, шумное дыхание, расслабленные стоны Вирджинии, потом – короткое затишье, шум душа из ванной, а через двадцать минут тишины или болтовни телевизора – новые ласки. Напрасно на том же их двенадцатом этаже гостиницы, в номере 1214, оборудованном для скрытой фото- и киносъемки, томилась от безделья Олечка Махова или – соблазнительно-сексуальная – «случайно» возникала в кафе или ресторане, когда туда приходили Вильямсы. Напрасно на вечеринку к художнику Гладунову пришел режиссер и внештатный агент КГБ Дмитрий Ласадзе. И напрасно названивала в номер к этим Вильямсам Людочка Звонарева, предлагая самые соблазнительные экскурсии по Москве, знакомство с режиссерами, артистами, врачами. Вирджиния подходила к телефону и говорила расслабленным голосом, что муж чувствует себя неважно, боится простудиться окончательно, а потому они никуда не могут выйти из гостиницы. А в советском враче он не нуждается, он ведь сам врач, и у него есть при себе все лекарства. После этого – Незначный хорошо слышал – они опять приступали к объятиям, ласкам и прочей возбуждающей Незначного дребедени. И самое любопытное – они почти не разговаривали друг с другом. «Ну хорошо, – думал Незначный, – у Роберта болит горло, ему говорить трудно, но эта актриса Вирджиния – почему она, кроме «дарлинг», «хани» и «ай лав ю соу мач», не произносит ни слова? Ведь все актрисы болтливы. Может быть, они шепчутся под шум телевизора?» Но, как ни напрягал слух Незначный, он не мог уловить ни одного предложения, но зато отчетливо слышал каждый скрип их постели, каждый их томный вздох и азарт очередной постельной схватки. Даже в момент затишья ему казалось, что они там не спят, а гладят друг друга, и порой ему чудилось, что Вирджиния плачет – скрытые в номере микрофоны доносили негромкие женские всхлипы, которые тут же, правда, прерывались звуками поцелуев и новым всплеском супружеских ласк.

Эту пытку возбуждением Незначный не выдержал в первый же день, 7 ноября. По улице Горького двигался к Красной площади военный парад. Гремела духовая музыка военных оркестров. Установленные на крыше «Националя», Центрального телеграфа и гостиницы «Москва» мощные репродукторы транслировали с Красной площади зычные призывы знаменитого диктора Всесоюзного радио Левитана: «Да здравствует наша родная Коммунистическая партия!!! Да здравствует наше Советское правительство!!! Да здравствуют советские танкисты!!!» – и так далее. На каждый этот призыв тут же откликалось зычное солдатское «Ур-р-ра!», а телевизионный комментатор частил по телевизору и по радио: «И вот на Красную площадь чеканным строем выходит колонна наших доблестных ракетных войск, несущих мирную вахту по охране советского неба!…» А там, в номере 1202, под эти святые и торжественные слова происходило черт знает что – Роберт и Вирджиния Вильямс терзали друг друга в очередной схватке.

Их стоны, возбужденное дыхание и вскрики Вирджинии довели Незначного до того, что он вскочил из-за пульта, сбросил наушники, хлебнул из горлышка бутылки объемный глоток коньяка и выскочил из дежурки. Скоростной лифт вознес его на двенадцатый этаж, в номер 1214, к изнывающей от безделья Оленьке Маховой. Из окон ее номера тоже было видно, как огромные туловища ракет вкатывают на специальных лафетах на украшенную кумачом и транспарантами Красную площадь и медленно и сурово шествуют мимо стоящего на Мавзолее правительства. Торжественный марш духового оркестра гремел над Москвой. И под эту музыку, на фоне военного парада на Красной площади Оленька Махова облегчила измученную возбуждением плоть майора Незначного…

Вернувшись в дежурку, он застал там своих коллег, прильнувших к его наушникам. Они жадно слушали постельные утехи Вильямсов. Возбужденный капитан Козлов, сотрудник английского отдела, пряча от Незначного глаза, выскочил из дежурки. Через минуту за ним последовал старший лейтенант Кулемин, потом – капитан Загоскин, и вскоре вся дежурка опустела. Недоумевая, куда это делись его коллеги, Незначный почти интуитивно нажал кнопку связи с номером 1214. И все понял – безотказная Оленька Махова под духовой марш военного оркестра и призывы Левитана ублажала разом и английский, и французский, и немецкий отделы КГБ. «Сука!» – устало подумал о ней Незначный и, пользуясь тем, что был сейчас один в дежурке, включил скрытую фото- и киноаппаратуру в ее номере. «Кто знает, – подумал он, – когда-нибудь мне могут пригодиться эти фотографии и пленки, компрометирующие Козлова, Загоскина, Кулемина и всех остальных».

Между тем из номера Вильямсов были слышны все те же тихие звуки супружеских поцелуев…

Что ж, подумал Незначный, если гора не идет к Магомету, придется Магомету идти к горе…

8

Дни тюремного, в гостиничном номере, счастья убывали. Если первые три дня были наполнены жадностью любви, обостренной ощущением опасности (в первый же день, за завтраком в кафетерии, Ставинскому попалась на глаза Оля Махова, и он тут же вспомнил инструктаж Мак Кери), то на четвертые сутки эта жадность прошла, да они оба и устали уже от постельной любви, и приближающаяся разлука переплавляла их настроение в тихую, горькую грусть. Собственно, первую часть задания они уже выполнили – позавчера их навестил Джакоб Стивенсон, удостоверился, что Ставинский-Вильямс как две капли воды похож на полковника Юрышева, и Вирджиния сообщила Джакобу, что 16 ноября экспрессом «Красная стрела» она и Роберт будут возвращаться в Москву из двухдневной поездки в Ленинград. Стивенсону нужно было теперь купить для Юрышева купе в том же поезде и выслать Юрышеву эти билеты в волжский заповедник.

Теперь по вечерам Ставинский и Вирджиния большую часть времени проводили у окна – тихо и печально сидели они у подоконника и смотрели, как медленно падает снег на деревья Александровского сада, как катят машины и троллейбусы по заснеженной мостовой проспекта Маркса. Куранты Спасской башни Кремля неумолимо отсчитывали время. Каждые полчаса по брусчатке Красной площади чеканным шагом двигались к Мавзолею Ленина солдаты – там, у Мавзолея, происходила очередная смена почетного караула. И когда истаивал в вечернем морозном воздухе очередной удар Кремлевских курантов, Ставинскому и Вирджинии казалось, что они слышат, слышат, слышат поминальный звон их близкой разлуки. И каждый из них мысленно молился о том, чтобы Юрышев каким-либо образом не получил эти билеты, опоздал на поезд, – тогда они оба со спокойной совестью вернутся в Америку…

Громкий стук в дверь прервал их уединение. Тревожно взглянув на Ставинского, Вирджиния подошла к двери. За дверью были слышны веселые громкие голоса и цыганская песня.

– Кто там? – спросила Вирджиния.

– Это я, Людочка Звонарева! – откликнулся звонкий голос их гида из «Интуриста». – Я хочу поздравить Роберта с днем рождения!

– Минуточку! – сказала Вирджиния. Господи, как они могли забыть, что сегодня у Роберта Вильямса (у подлинного Роберта Вильямса) – день рождения! Ведь это есть во всех анкетах, которые они заполняли в Вашингтоне еще месяц назад!

Вирджиния метнулась к гардеробу и поспешно надела свое лучшее платье, Ставинский набросил пиджак и мимоходом заглянул в свой паспорт – действительно, Роберт Вильямс родился сегодня, 10 ноября 1935 года. На столе у них было пусто – ни цветов, ни шампанского…

– Боже мой, Роберт! – воскликнула Людмила Звонарева, буквально врываясь в их номер, едва Вирджиния открыла дверь. – В такой день вы сидите дома!

В руках у нее был большой букет цветов, который она тут же преподнесла Роберту, а еще семь человек, которые весело вошли вмеcте с ней в номер с шампанским и тортом, уже пели хором:

– Хэппи бездэй ту Роберт! Хэппи бездэй ту ю-ю-ю…

Ставинский молча улыбался, Вирджиния старательно разыгрывала растроганность и благодарность:

– Спасибо! Спасибо!

– Мои друзья! – представила свою компанию Звонарева. – Три гида из «Интуриста», свободно говорят по-английски, две актрисы из цыганского театра, доктор-стоматолог Семен Бобров – ваш коллега, Роберт, он же мой близкий друг. Олег, перестань пялить глаза на Вирджинию, она занята! И еще один мой приятель – кинорежиссер Дмитрий Ласадзе. Между прочим, у меня сегодня тоже день рождения, Роберт! Угадайте, сколько мне лет? Семнадцать, конечно! Мы кутили в ресторане, в «Арагви», а теперь едем на дачу к Дмитрию. Вы едете с нами – и без разговоров! Там будут сани, русская тройка! Вы когда-нибудь катались на русской тройке? Да еще с цыганской песней! Но сначала – шампанское! Господи, где у вас бокалы, Вирджиния?

С хмельной непосредственностью компания по-хозяйски распоряжалась в номере – нашли три бокала, кто-то сбегал к дежурной по этажу за дополнительной посудой – и вот уже хлопают пробки шампанского, льется вино в бокалы, поют под гитару две цыганки, смешно наступая на Ставинского, а Людочка Звонарева трещит без остановки:

– Я даже не хочу слушать! Мы закутаем Роберта в меховую доху, и он абсолютно не простудится! Роберт, одевайтесь! Вирджиния, где ваша шуба? Дмитрий, ты можешь поухаживать за Вирджинией, наконец? Подай ей шубу и сапожки!

(«Напор, напор! – наставлял ее двадцать минут назад Незначный. – Вы врываетесь в номер, как шквал, и не даете им ни секунды на размышление. Вытащите их из номера, ублажайте весь вечер, катайте на санях, поите шампанским и кормите икрой, хохмите, и самое главное – растопите лед, подружитесь с ними! Дружба, ничего, кроме дружбы!»)

И Людочка Звонарева с вдохновением исполняла свою роль – под Москвой, в Красной Пахре, их ждали в этот вечер двухэтажная дача, икра, шашлыки, водка и шампанское и даже сани с тройкой лошадей – и все за счет КГБ. Но если Вильямсы не поедут с ними, пьянка не состоится. Потому не только Звонарева старалась, но и вся компания, подобранная лично Незначным за эти три дня…

Но когда красивый сорокалетний грузин, кинорежиссер Дмитрий Ласадзе, подал Вирджинии шубу, она сказала:

– Минуточку!

Затем она открыла шкаф и достала из своего чемодана заветный флакон «Шанели № 5», который купила себе три дня назад в Париже.

– Людочка, – сказала она Звонаревой. – Это вам. Я поздравляю вас с днем рождения и желаю, чтобы вам всегда-всегда было семнадцать лет! Но поехать мы никуда не можем… – И жестом остановила протестующие голоса. – У меня сегодня день траура. Десять лет назад в этот день умерла моя дочь. Ей было тогда семь месяцев… – И в наступившей разом тишине Вирджиния со слезами на глазах прильнула к плечу Ставинского. Потом быстро отерла слезы и повернулась к гостям. – Извините, Людочка, я не хотела портить ваш день рождения, но я вынуждена была это сказать. Поэтому мы с Робертом не празднуем его день рождения… Простите нас…

9

СЕКРЕТНО

РАПОРТ

В связи с Вашим распоряжением принять все меры к вербовке американского туриста Роберта Вильямса докладываю:

На протяжении семи дней пребывания в Москве супруги Роберт и Вирджиния Вильямс ведут сугубо замкнутый образ жизни и практически покидают свой номер лишь на короткое время два или три раза в день для принятия пищи, а все остальное время проводят в постели, как молодожены в период медового месяца. За все семь дней пребывания в Москве они встретились лишь с единственным американцем, корреспондентом газеты «Вашингтон геральд» Джакобом Стивенсоном, который 9 ноября в 13 часов дня провел с ними 12 минут в валютном баре на третьем этаже их гостиницы. Прослушивание их разговора показало, что это свидание носило характер дружеской встречи Роберта Вильямса со своим приятелем из Вашингтона. Ничего подозрительного при этой встрече не было. Стивенсон поздравил Вильямса с женитьбой, советовал им посетить несколько интересных выставок, предлагал прогулку по Москве и приглашал на вечеринку к себе домой и в американское посольство. Но, сославшись на простуду Роберта, Вирджиния отклонила приглашение и информировала Стивенсона об их двухдневной поездке в Ленинград, запланированной «Интуристом» на 13 ноября. Джакоб Стивенсон обещал проводить их при их отъезде в Ленинград и встретить при возвращении.

Все попытки сотрудников нашего американского сектора сблизиться с Вильямсами оказались безрезультатными.

Поскольку до отъезда Вильямсов из СССР остается два дня, которые супруги Вильямс проведут в Ленинграде, прошу санкционировать операцию, для выполнения которой потребуется участие Ленинградского КГБ.

Начальник туристического отдела Второго главного управления КГБ СССР

полковник Орлов П.Т.

Москва, 13 ноября 1981 г.

Генерал Цвигун, шурин Леонида Ильича Брежнева, толстый, шестидесятилетний, с крупной головой и с красными от ежедневного употребления коньяка глазами, медленно прочел рапорт, выслушал план ленинградской операции и посмотрел на Орлова и Незначного:

– Так что? Выходит, они сюда сношаться приехали?

Орлов и Незначный молчали.

– А что вы, собственно, сделали за эти дни? – спросил у Незначного генерал. – Слушали, как они трахаются в номере, и все?

– Никак нет, товарищ генерал! – Незначный подался всем телом вперед и бегло изложил генералу все, что он пробовал предпринять с этими Вильямсами, – про Олю Махову, про несостоявшийся день рождения и про последнюю попытку – вчера под видом водопроводчика в номер к Вильямсам был послан еще один агент – лейтенант Сиротин. Он рассказал им мелодраматическую историю своей любви к американке, которая приезжала сюда прошлым летом изучать русский язык в институте имени Пушкина. Советские власти якобы лишили эту студентку советской визы за три дня до их свадьбы, и она вынуждена была уехать, и письма от нее к нему не доходят, не пропускает советская цензура. А его за связь с иностранкой выгнали из института. Водопроводчик умолял Вильямсов найти в Америке его возлюбленную и передать ей письмо от него.

– Эту студентку, – продолжал Незначный, – я завербовал еще летом. Заядлая коммунистка. Она могла бы сблизиться с Вильямсами в Вашингтоне, просить, чтобы этот врач познакомил ее со своими пациентами-конгрессменами – якобы для спасения ее жениха. Но и это не прошло. Знаете, что сказала эта сука Вирджиния лейтенанту Сиротину? Что они бы с удовольствием ему помогли, но по приезде в Америку будут очень заняты продажей своего дома в Потомаке и переездом в Калифорнию.

– Этот доктор собирается уехать из Вашингтона? – спросил генерал.

– Чушь! – сказал полковник Орлов. – Какой врач бросит свою клиентуру и уедет в Калифорнию, где его никто не знает и где зубных врачей, как собак нерезаных?! Просто типичная американская черствость и трусость. Поначитались литературы о КГБ и всего боятся. Давно пора ликвидировать какого-нибудь Баррона или Конквиста, чтобы и другим неповадно было лить на нас грязь!…

– Ну, это еще вопрос… – усмехнулся генерал. – С одной стороны, вроде бы и грязь, а с другой стороны, эти книги поднимают наш престиж за границей. Но смешно, что легендарный КГБ не может справиться с какими-то молодоженами! – И повернулся к Незначному. – Почему вы считаете, что сломаете их в последний момент перед отлетом?

– Это проверенный метод, товарищ генерал, – ответил Незначный. – Я пользовался не раз. Сначала их пугают тюрьмой, жесткие допросы, а потом я их как бы выручаю. Эти Вильямсы после своих круглосуточных постельных дел так ослабли, что, если прижать их как следует…

– М-да… – произнес Цвигун. – Силовой метод… психологический нажим… Вообще, майор, раньше ты лучше работал, талантливей и продуктивней…

– Так ведь приток был туристов, товарищ генерал, – вступился за своего подчиненного полковник Орлов.

– Не надо, – вяло отмахнулся генерал. – Эту песню я слышал. Ладно. – Он снял трубку с одного из четырех аппаратов, украшавших его большой письменный стол, и набрал короткий номер спецсвязи с Ленинградом. – Соломин, – сказал он в трубку. – Завтра у тебя будет майор Незначный из нашего американского отдела. Он проводит спецоперацию с двумя иностранцами. Окажи полное содействие…

10

Джакоб Стивенсон приехал на вокзал в 11.45 вечера, за десять минут до отхода в Ленинград комфортабельного экспресса «Красная стрела». Рядом на черной «Волге» причалили его постоянные спутники и «телохранители» – кагэбэшники. Пусть! Стивенсон взял с заднего сиденья «вольво» букет цветов для Вирджинии и, перешагнув через сугробы, беззаботной походкой вошел в здание вокзала. По дороге несколько убавил шаг, чтоб его «архангелы», не дай Бог, не потеряли его в толпе. Сейчас ему незачем прятаться от них или скрываться. Наоборот – пусть видят, как он на перроне преподнесет Вирджинии букет нежно-розовых гвоздик, поболтает о том о сем и с тем уедет домой. Все просто, легко, без всякой конспирации.

И тем не менее, Стивенсон волновался. Он чувствовал себя участником какого-то шпионского кинофильма и по журналистской привычке уже облекал все, что видел, в строки своего будущего романа.

«Перрон Ленинградского вокзала Москвы,

– писал он мысленно –

был заполнен иностранными туристами и московско-ленинградской элитой: актеры, актрисы, художники, дипломаты, чиновники высоких рангов в дорогих дубленках и шубах, армейские полковники и генералы в серых каракулевых папахах и вездесущие кагэбэшники. Двое таких гэбэшпиков следовали за мной по пятам, но я спокойно шел вдоль красных вагонов к вагону № 5.

Пушистый московский снег мягко падал на букет бледно-розовых гвоздик, которые я нес Вирджинии. Мои «телохранители» даже не подозревали, что именно в этом букете находится ключ всей операции: на красивой открытке с малозначительными пожеланиями счастливого путешествия есть две цифры: «6» и «3» – номер вагона и купе, в котором будет ехать из Ленинграда полковник Юрышев.

Но пять дней назад мне пришлось потрепать нервы моим розовощеким «архангелам». Тогда я подъехал на своем «вольво» к большому угловому гастроному на Смоленской площади, который одной стороной выходит на Арбат, а другой – на Садовое кольцо. На виду у своих стражей я вошел в гастроном со стороны Арбата, смешался с толпой, которая стояла тут тремя очередями за сосисками, огурцами и водкой, занял очередь за огурцами и, убедившись, что мои ленивые «архангелы» сидят в своей машине возле моего «вольво», быстро вышел из гастронома на Садовое кольцо. Тут меня ждала в «фольксвагене» моя жена Люси. На заднем сиденье ее машины лежала бутылка «Сибирской». Я сунул бутылку в карман пиджака и через три минуты на площади Маяковского на всякий случай пересел в такси, за пять рублей доехал до Ленинградского вокзала. В кассовом зале пришлось семнадцать минут отстоять в очереди за билетами – это было, пожалуй, самое «нервное» время. «Пожалуйста, двухместное купе из Ленинграда в Москву на «Стрелу» на 15 ноября. Желательно шестой вагон. Сдачи не надо». Вместо 37 рублей за два билета я протянул кассирше сорок пять, и это решило проблему в минуту.

Еще раз убедившись, что за мной нет слежки, я купил в газетном киоске конверт и марку, написал на конверте «Кировская область, заповедник «Разбойный бор», леснику Аникину для Юрышева», вложил билеты в конверт и опустил конверт в почтовый ящик. Эту нехитрую операцию мы обговорили с Мак Кери еще в Стокгольме, но в Москве для иностранца даже такая мелочь, как свобода передвижения и свобода корреспонденции, часто становится почти неразрешимой проблемой.

Еще через 12 минут, дважды сменив такси, я был на Смоленской площади, вошел в гастроном со стороны Садового кольца и наткнулся на моих растерянных и злых «архангелов», которые уже рыскали по всему магазину, не понимая, куда я подевался. Бутылка водки, которая торчала из моего кармана, успокоила их – они решили, что я стоял в очереди за водкой, а теперь ищу свою очередь за огурцами. Конечно, они были удивлены – ведь я могу без всякой очереди купить и водку, и огурцы, и другие продукты в недоступном для простых советских граждан валютном магазине «Березка». Поэтому я вытащил из кармана блокнот и стал интервьюировать окружающую меня очередь за огурцами. «Я американский корреспондент. Сколько раз в неделю вам приходится стоять в очереди за продуктами?» – спросил я высокую старуху. Старуха испуганно отшатнулась от меня, не ответив. Я повернулся к мужчине в кроликовой шапке. Тот же вопрос, и – та же реакция. Советские граждане боятся вступать в контакт с иностранцами, тем более отвечать на такие «скользкие» вопросы, да еще публично. За спинами людей, стоявших в очереди, я увидел, как мои обозленные «архангелы», сообразив, что я собираю в этом магазине материал для очередной «клеветнической» статьи о советской жизни, метнулись в кабинет директора магазина, и через минуту продавщица вдруг объявила из-за прилавка: «Все! Огурцы кончились!» Очередь зашумела: «Как? Почему раньше не объявили?!» – но продавщица, не обращая внимания на эти крики, смешанные с многоэтажным русским матом, просто ушла от прилавка внутрь магазина, в служебное помещение. Матерясь, очередь разошлась.

Выйдя из магазина к своей машине, я увидел, что два ее задних колеса спущены, а мои «архангелы» сидят, недобро усмехаясь, в своей черной «Волге». В наказание за мою попытку взять интервью у стоящих в очередях за продуктами советских граждан гэбэшники прокололи колеса моей машины. Теперь придется месяца два демонстрировать им свою лояльность, иначе какие-нибудь «хулиганы» будут уродовать машину каждую ночь».

«Но все-таки я обвел их вокруг пальца, – гордо подумал Стивенсон, шагая по перрону Ленинградского вокзала, – а если мне удастся продать эту историю в Голливуд, то нужно будет начинать этот эпизод какой-нибудь погоней и другими киношными штуками…»

«А вот и Вильямсы – я вижу их сквозь окно купе пятого вагона. Там же, в их купе, – какая-то миловидная сорокалетняя шатенка. Она стоит в дверях купе и весело говорит им что-то без остановки. Я стучу букетом цветов в окно, они замечают меня, и я жестами прошу их выйти на перрон. Пусть мои «архангелы», которые уже сделали в двух шагах от меня напряженную стойку, не заподозрят, что я хочу тайно передать Вильямсам что-нибудь, кроме этого букета. В сопровождении все той же миловидной шатенки Роберт и Вирджиния выходят из вагона на перрон, знакомят меня с гидом «Интуриста» Людмилой. У Роберта шея глухо закутана шарфом, оба они – и Роберт, и Вирджиния – бледны, и на красивом, с истонченной кожей лице Вирджинии печально и тревожно выделяются ее теплые карие глаза… Да, они замечательно это придумали с болезнью Роберта. Но их добровольное заточение в гостинице и ангина Роберта привели к тому, что они оба здорово похудели, бледны, а полковник Юрышев сейчас на отдыхе, в заповеднике, на свежем воздухе, он ведь явится послезавтра из кировских лесов наверняка румянощеким и посвежевшим… Черт возьми, я вдруг понимаю, как это опасно для всей операции: в течение одной ночи в поезде Ленинград – Москва Роберт Вильямс из бледного, утомленного болезнью и медовым месяцем с Вирджинией превратится в румянощекого и – не дай Бог! – загорелого крепыша. Что делать? Как сказать им об этом, когда рядом стоит их гид из «Интуриста», а в двух шагах – мои кагэбэшники?

– Боже мой, Роберт, ты ужасно похудел! – говорю я. – Вирджиния, вы должны заставить его в Ленинграде гулять и дышать свежим воздухом. Нельзя же возвращаться из России с таким бледным лицом! Что там скажут в Вашингтоне о Москве, о России? Что у нас тут нечего есть даже иностранным туристам? Вы подведете весь русский «Интурист»! Я прошу вас, Вирджиния, у вас есть еще два дня до отъезда – подкормите его! И свежий воздух, прогулки! Обязательно поезжайте за город – в Репино, в Петергоф, в Михайловское. И вообще Ленинград – прекрасный город! Гулять и питаться! Нельзя с таким бледным лицом возвращаться из России, верно я говорю, Людмила? – повернулся я к гиду «Интуриста» словно за поддержкой, а взглядом кричал, приказывал Роберту и Вирджинии, чтобы они меня поняли.

– До отхода поезда Москва – Ленинград осталась одна минута, – объявил голос по радио. – Просьба к пассажирам занять свои места, провожающим – выйти из вагона…

Вильямсы ушли в вагон, а мы с Людмилой из «Интуриста» остались на перроне. Поезд мягко тронулся, красный вагон поплыл перед моими глазами, и, когда возникли в окне лица Роберта и Вирджинии, я жестами еще показывал им, что нужно есть, много есть и гулять на свежем воздухе… Черт их знает, поняли они меня или нет…

– Правильно, – сказала мне Людмила из «Интуриста». – Они за эту неделю так зафакали друг друга, что уже на себя не похожи!

Знала бы она, что это страшно не столько для их здоровья, сколько для всей их и так рискованной миссии в СССР…»

…Джакоб Стивенсон не подозревал, а Вильямсы не могли ему сказать, что, помимо недельного затворничества и любви, их бледность вызвана тем, что в коридоре вагона № 5 поезда «Красная стрела» они лицом к лицу встретились с тем самым майором Незначным, фотографию которого им показывал в Вашингтоне Дэвид Мак Кери. Незначный ехал в Ленинград в соседнем купе.

11

В Ленинграде эти Вильямсы удивили Незначного вторично. Несмотря на то, что Роберт Вильямс все еще ходил с укутанным горлом, они с утра заказали интуристовскую машину и на весь день укатили в Петергоф. Там, взявшись за руки, они бродили по заснеженным аллеям бывшего царского дворца и подолгу стояли в обнимку у какого-нибудь неработающего фонтана или в дальнем конце пустынного парка. Даже направленным дистанционным радиомикрофоном нельзя было уловить, о чем они там шепчутся, и Незначный оставил попытки подслушивать их разговоры. Он сидел в ленинградской гэбэшной «Волге», нервно курил и проклинал тот день и час, когда сам клюнул на этих Вильямсов и запросил на них дополнительную информацию из Вашингтона. Шутка ли! Теперь дело на контроле у самого генерала Цвигуна! Как он сказал? «Раньше, майор, ты лучше работал…» Что это? Угроза? Выходит, если он не справится с этими Вильямсами – могут турнуть с должности начальника сектора. Худо, худо твое дело, Незначный. Своими руками сам себе свинью подложил. Нет! Надо сломать этих Вильямсов, надо!

Рядом, у Петергофского дворца, стояла обслуживающая Вильямсов машина ленинградского «Интуриста», в нем уже пятый час подряд скучал интуристовский гид и безмятежно спал водитель – оба по совместительству осведомители Ленинградского КГБ. И Незначный, может быть, впервые в жизни позавидовал чужой профессии. Ни тебе плана по вербовке иностранных туристов, ни начальственных нагоняев. Крути себе баранку, а потом спи, пока клиенты гуляют по всяким Петергофам, Павловскам, музеям и паркам. А главное – если поругался с начальством, уйдешь в другое место, шоферы везде нужны. А в КГБ с начальством не поругаешься. Конечно, можно уйти, например в адвокаты, не зря же он юрфак окончил. Но и знал Незначный, что никуда, конечно, он добровольно из КГБ не уйдет. КГБ – это сила, власть, перед которой смолкают все – от простого обывателя до министра. Достаточно вытащить из кармана красную книжку с надписью «КГБ», как тебя без всяких очередей принимают в больницах, и мастерских по ремонту автомобилей, в торговых организациях, в гостиницах и курортных ресторанах. При виде этой книжки лакейски сгибаются спины самых напыщенных чиновников, угодливо суетятся директора магазинов, немедленно зажигают «зеленый» уличные регулировщики и беспрекословно внимают твоим приказаниям судьи, прокуроры и милиция. И все это потерять из-за каких-то Вильямсов? Нет, Незначный не отступится от них, он еще никогда не отступал, он умеет ждать до последнего момента. Посмотрим, что они запоют в таможенном зале Шереметьевского аэропорта…

На следующий день, 15 ноября, водитель ленинградской интуристовской «Волги», прикрепленный к Вильямсам, получил инструкцию: при возвращении из загородной прогулки по знаменитым репинским местам, где когда-то художник Илья Репин рисовал свои пейзажи, инсценировать поломку машины с тем, чтобы Вильямсы были вынуждены пройти эти триста метров до гостиницы «Европейская» пешком. А гиду «Интуриста» надлежало, сославшись на какое-то дело или недомогание, выйти из машины еще раньше… И после красот замерзающего Финского залива, после хвойного леса репинских «пенатов», где Вильямсы шоколадными конфетами кормили с руки рыжих лесных белок, – после всего этого романтического дня все произошло просто, прозаично, точно по плану Незначного. На углу Невского и Литейного проспектов водитель остановил машину и на ломаном английском с примесью русского объяснил своим пассажирам, что машина сломалась, что-то случилось с мотором, и потому им придется пройти до гостиницы пешком, гостиница тут рядом, всего три квартала. Вильямсы вышли из машины и пошли по Невскому, и через квартал к ним подошли трое: девушка в бежевом пальто и два парня в синтетических спортивных куртках.

– Здравствуйте, вы американцы? – спросила девушка по-английски у Вирджинии, не ожидая ответа, заговорила скороговоркой: – Мы советские диссиденты, вы должны нам помочь во имя свободы! Возьмите это! Это письмо американскому президенту. И все материалы о притеснениях студентов. Они не дают нам учиться. Евреев выгоняют из университетов. Пожалуйста, возьмите… – Они совала Вирджинии какой-то пакет, а парни пытались сунуть какие-то бумаги в карман Роберта. По их блудливо-наглым мордам Ставинский прекрасно видел, что это никакие не студенты и не диссиденты, да и Вирджиния легко поняла, что это одна из тех провокаций, о которых предупреждал их Мак Керн. Боясь, что Ставинский сгоряча скажет им что-то по-русски, Вирджиния, позабыв все русские слова, гневно отмахивалась руками:

– Гет аут! Гет аут! Полис!!! Хелп!

Но не было вокруг никаких милиционеров, и во все стороны шарахались от них прохожие, и только на противоположной стороне улицы в кагэбэшном пикапе щелкали невидимые Вильямсам фотокамеры и негромко жужжала восьмимиллиметровая кинокамера. Вырвавшись из окружения этих типов, Вирджиния и Роберт бегом примчались в гостиницу. Из номера Вирджиния тут же позвонила в «Интурист», потом в американское консульство, чтобы сообщить об инциденте. Но был уже седьмой час вечера, и в «Интуристе» и в консульстве сказали, что по такому пустяку беспокоиться не следует, официальное заявление они могут сделать и завтра в американском посольстве в Москве. Ставинский молча, сжав зубы, сидел за столом. Этот инцидент был плохим признаком. Сначала в Москве, в гостинице, все время лезла на глаза эта гэбэшная красотка и каждый день названивала гид Людочка Звонарева, предлагая пикники и знакомства с московской элитой. Потом – этот «день рождения», потом – «водопроводчик», а в поезде – сам начальник американского сектора Незначный. Любому подлинному иностранцу это могло бы показаться мелочью или цепью случайностей. Но не Ставинскому, который вырос в СССР. Как любой выросший в этой стране, он хорошо знал, что не станет гид «Интуриста» зазывать иностранцев на пикники без разрешения или без прямого указания КГБ. И этот подозрительный «водопроводчик». И наконец, эти «диссиденты». Что-то здесь не то! Что-то здесь не то! Может быть, позвонить Стивенсону и намекнуть, что операция отменяется? Но что может сделать Стивенсон, если он уже отправил билеты Юрышеву и Юрышев сейчас где-то в Ленинграде ждет отправления поезда «Красная стрела» и ночью будет ждать Ставинского в своем третьем купе шестого вагона? А с другой стороны, если КГБ подкатывает к ним, к Вильямсам, то через гида «Интуриста», то через «водопроводчика» и «диссидентов», то, значит, их все-таки принимают за американцев. И что, собственно, произошло? Они не клюнули ни на одно приглашение Людочки Звонаревой, ни на басни этого «водопроводчика», и они ничего не взяли у этих «диссидентов». Они чисты.

Тем не менее, полагая, что их номер и сейчас прослушивают кагэбэшники, Ставинский начертал пальцем на скатерти стола слово «Стивенсон» и глазами показал Вирджинии на телефон. Она поняла его и заказала междугородный разговор с Москвой. Уже спокойно, без паники она объяснила Джакобу, что произошло, и попросила его приехать утром на Ленинградский вокзал и пробыть с ними несколько часов до их отлета из Москвы. «Мы не хотим больше иметь никаких проблем или инцидентов, Роберт и так себя плохо чувствует». Стивенсон понял ее. Безусловно, если он будет с ними – с Вирджинией и поддельным Вильямсом-Юрышевым, – КГБ трудней затеять какую-нибудь новую провокацию. «Не беспокойтесь, я встречу вас в Москве, на Ленинградском вокзале», – сказал он.

12

По заснеженным просторам России шел привилегированный экспресс «Красная стрела». До трех часов ночи в его мягких вагонах, в двухместных спальных купе пассажиры пили коньяк и шампанское, играли в карты, флиртовали со случайными попутчицами и проводницами. Официант из вагона-ресторана на тележке развозил по вагонам вино, коньяк, бутерброды с икрой и сервелатом, шоколад и сигареты. К трем часам ночи брожение по вагонам затихло. С сознанием хорошо выполненной работы спал в своем купе майор Незначный. Вчера вечером, пока Вильямсы ужинали в ресторане гостиницы «Европейская», горничная, по заданию Незначного, вошла в их номер, подпорола подкладку пальто Роберта Вильямса и подкладку шубы Вирджинии и вложила туда по нескольку листов тонкой папиросной бумаги с убористым машинописным текстом антисоветского содержания. Теперь в Шереметьевском аэропорту Вильямсам уже не отвертеться от обвинения в антисоветских действиях. В соседних купе храпели генералы и полковники, принявшие перед сном свою дозу коньяка, и железнодорожные шулеры, выудившие у очередной жертвы последнюю сотню. А счастливчики, которым удалось завязать дорожный роман, заперлись в своих купе с соблазнительными попутчицами и проводницами и под стук колес с необузданной жадностью, свойственной всем краткосрочным романам, предавались любви на узких, но таких пружинисто-мягких вагонных полках. К пяти часам утра их пыл иссяк, и теперь уже спал весь поезд – глубоким предутренним сном. Коридоры вагонов были пусты, лишь изредка по их ковровым дорожкам пробегали в туалет полуодетые женщины да в тамбуре третьего вагона перепивший молоденький лейтенант блевал на проносящиеся под вагонами заснеженные шпалы.

К шести утихли и эти признаки жизни, и только три человека во всем поезде не смыкали глаз. В пятом вагоне, в купе номер семь, Вирджиния и Ставинский сидели друг подле друга, даже не в обнимку, а только держа друг друга за руки. Они разговаривали глазами. В шесть десять Ставинский со вздохом встал и вмеcте с ним рывком поднялась Вирджиния. Обнявшись, они простояли молча еще две минуты. Грохотали под ними колеса поезда. Во взгляде Вирджинии было какое-то колебание, словно она хотела сказать Ставинскому что-то важное, но не решалась. Паровозный гудок, как внутренний сигнал, заставил Вирджинию оттолкнуть Ставинского от себя. «Иди…» – сказала она ему беззвучно. Он неслышно открыл дверь в коридор. Прислушался.

Ни одной живой души не было в коридоре. Последний взгляд на Вирджинию и… Как робкий пловец на глазах у любимой женщины ныряет со скалы в воду, Ставинский вдохнул воздух и вышел в коридор. Сквозь холодный тамбур в шестой вагон, мимо первого, второго, третьего купе… У третьего купе задержался, прислушался. Но ни звука не было за дверью, и он пошел дальше – в седьмой вагон-ресторан. Там было пусто, только заспанный грузин-буфетчик раскладывал красную икру на кусочки хлеба – готовил бутерброды. «Тии! – сказал ему по-английски Ставинский и добавил на нарочито ломаном русском: – Тсай… Ту, два…» Потом, держа в руке два металлических подстаканника с двумя стаканами горячего чая, Ставинский вернулся в шестой вагон. В глазах любого встречного он выглядел бы сейчас обычным полусонным пассажиром, который несет в свое купе утренний чай. Но даже эту интермедию не перед кем было разыгрывать – коридор вагона был абсолютно пуст. Ставинский остановился перед дверью третьего купе. Сердце грохотало громче вагонных колес. Ставинский прислушался – снова ни звука за этой дверью. Что ж, если там нет Юрышева, он изобразит случайную ошибку полусонного пассажира. И мечтая в душе именно о том, чтобы за дверью оказался вовсе не Юрышев, а совсем другие люди, Ставинский медленно нажал дверную ручку и потянул дверь вправо. Она поддалась и послушно откатилась. В купе было темно, но свет из коридора осветил пустую верхнюю полку и одетую мужскую фигуру на нижней. Этот мужчина лежал с закрытыми глазами, но одного взгляда было достаточно, чтобы Ставинский узнал в нем себя, Ставинского. Он вошел в купе и тихо закрыл за собой дверь, нащупал рукой выключатель и включил свет. Прямой, жесткий взгляд Юрышева встретил его при этом свете. И в ту же минуту этот взгляд выразил недоумение, потом изумление – Юрышев узнал в нем себя, Юрышева. Это изумление заставило его сесть на полке. Он был одет в потертую кожаную, на меховой подкладке куртку, старые охотничьи сапоги и теплые брюки. Под столиком стоял туго набитый рюкзак. Ставинский поставил на столик подстаканники с позванивающими в стаканах ложечками и сказал негромко, почти шепотом:

– Здравствуйте. У нас есть две-три минуты на все. Слушайте и запоминайте. С этой минуты вы становитесь мной, американским туристом и зубным врачом из Вашингтона Робертом Вильямсом. В седьмом купе пятого вагона вас ждет моя, а теперь ваша жена Вирджиния. Сегодня утром вы с ней по моим документам улетаете в Америку. Все. Переодевайтесь в мой костюм… – И Ставинский стал раздеваться. – Да! Самое главное – вот это. – Он снял с шеи шарф и марлевый компресс. – У вас ангина, и поэтому вы не можете произнести ни слова. Все будет говорить Вирджиния, а вы не открываете и рта. Вы знаете английский?

– Читаю свободно, по говорю плохо – нет практики… – ответил Юрышев с хрипотцой.

– Что у вас с голосом? – спросил Ставинский.

– Семь лет назад в армейском госпитале мне сняли опухоль с голосовых связок, с тех пор хриплю. Как по-вашему, на Западе это могут вылечить?

– Это нигде пока не лечат, говорю вам как полуврач, – усмехнулся Ставинский. – Итак? Перед вылетом вы должны нажраться льда, чтобы гланды распухли, как при настоящей ангине. Потому что на таможне может быть медицинский осмотр. Лед есть в гостинице, в нашем номере, в холодильнике. И вот мой шарф и повязка – забинтуйте горло, как у меня…

Юрышев беспрекословно менялся с ним одеждой – вплоть до носков. Надев туфли, он поморщился.

– Жмут? – спросил Ставинский.

– Немножко…

– Потерпите. В моем чемодане у Вирджинии есть туфли на размер больше – это мы предусмотрели. Все. Гуд лак в Америке!

– А вы будете работать вместо меня в Генштабе? – вдруг спросил Юрышев, прекратив переодеваться.

– Нет. Я сумасшедший, но не настолько. Утром я первым же поездом уеду из Москвы. Одевайтесь! Кажется, я вам все сказал. Вы – Роберт Вильямс с простуженным горлом, ваша жена Вирджиния в седьмом купе пятого вагона. Берите этот чай и идите полусонной походкой. В Москве на вокзале вас встретит Стивенсон. Он будет с вами до отлета. И вот что: не вздумайте клеить мою жену – я к ней вернусь! Вы поняли?

– А вы – мою, – хрипло сказал Юрышев. – Я к ней не вернусь, я ее выгнал, потому что она шлюха. Подробности вам знать ни к чему. Пока. – Юрышев на прощание протянул Ставинскому руку.

– Когда вас начнут искать? – спросил Ставинский.

– У меня отпуск на 24 рабочих дня. Следовательно, на работе я должен быть 3 декабря. Пару дней они еще не будут волноваться, а потом… Леснику Аникину я сказал, что завел себе бабу в Кирове и еду к ней. Так что искать меня будут сначала в Кирове…

– К этому времени я уже не буду на вас похож. Только не делайте на Западе никаких заявлений для прессы и вообще скройтесь. Впрочем, об этом позаботится Мак Кери… Все! Валите отсюда, уже чай остывает. С этой минуты вы не понимаете по-русски и не открываете рта даже в купе или в номере наедине с Вирджинией. Вы поняли?

Юрышев кивнул, взял в руку два подстаканника с еще горячим чаем. Подошел к двери, второй рукой взялся за ручку, но повернулся к Ставинскому:

– Вы отчаянный человек! Нам бы выпить на пару!…

– Закройте рот! – грубо ответил Ставинский. – У вас болит горло!

– Я знаю. Если захотите выпить – а вам надо выпить, вас бьет дрожь, – у меня в рюкзаке водка.

Он поправил на горле повязку и шарф. Теперь они стояли вдвоем у двери перед большим дверным зеркалом – удивительные двойники, как близнецы-братья. И в зеркало смотрели друг другу в глаза. Юрышев несильно потянул вправо дверную ручку. Они оба прислушались. Сквозь щель в двери из коридора не доносилось ни звука. Приоткрыв дверь пошире, Юрышев выскользнул из купе и закрыл за собой дверь. Теперь он стал Вильямсом, Робертом Вильямсом, который несет чай своей жене Вирджинии. В тамбуре между шестым и пятым вагонами он отломил кусок толстой ледяной сосульки, сунул себе в рот, раскусил и разжевал ее крепкими зубами. Затем двинулся дальше, в пятый вагон. Стучали на стыках колеса поезда, грохотало сердце. Пустой коридор пятого вагона… Дверь третьего купе закрыта… Юрышев нажал на дверную ручку, открыл дверь. В купе на верхней полке лежала одетая незнакомая красивая женщина. С этой секунды – его жена. Он увидел, что ее бьет озноб и по щекам текут слезы. Рывком приподнявшись на локте, она взглянула на него своими большими карими глазами и выдохнула по-английски почти неслышно:

– Is that you?

Как ни готова была Вирджиния к тому, что новый Вильямс будет и должен быть похожим на прежнего Вильямса, но она мечтала и молилась, чтобы вернулся Ставинский, и он… вернулся?

Юрышев утвердительно смежил ресницы.

Вспыхнув от радости, Вирджиния чуть не упала с полки в его объятия – стаканы с чаем выпали у Юрышева, когда он испуганно подхватил ее на руки. Она прижалась к нему всем телом, но уже в следующую секунду отпрянула – от него пахло иначе – лесом, потом. Или ее сердце угадало правду? Взглянув на него в упор, она медленно и отрицательно покачала головой и сказала одними губами:

– I'm sorry… Help me, please…

Он подал ей руку, и она молча поднялась на вторую полку, легла, одетая, поверх одеяла и больше не смотрела на Юрышева. Ее уже не бил озноб, и не было слез на ее лице. Она просто лежала с закрытыми глазами, не шевелясь. И в эту секунду Юрышев позавидовал своему двойнику…

Он поднял с ковра пустые стаканы и подстаканники, осторожно поставил их на столик, сел на нижнюю полку у окна и чуть приоткрыл тяжелую оконную занавеску. Темная, предрассветная Россия была за окном – с заснеженными лесами и поселками…

И на эту же Россию, здороваясь с ней наконец, смотрел сквозь окно своего купе Роман Ставинский. Перед ним на столике уже стояла початая бутылка «Сибирской». Рядом на полу лежал полураспакованный рюкзак Юрышева, где были несколько теплых свитеров, ватные брюки, старая линялая воинская гимнастерка и все документы Юрышева – паспорт, офицерская книжка и ключи от его квартиры. Глядя в окно на еще сонную, сиротливую, заснеженную Россию, Ставинский молча отхлебывал из бутылки по большому глотку водки и машинально потирал освобожденную от компресса шею…

13

«Прибытие «Красной стрелы» из Ленинграда разительно отличается от отправления,

– сочинял на ходу Джакоб Стивенсон, спеша сквозь поток пассажиров к пятому вагону.

Нет ни той ночной таинственности, ни праздничности грядущего путешествия. Озабоченные, помятые лица спешащих на такси и в метро пассажиров, носильщики с тележками и грубыми окриками «Поберегись!», серый холодный рассвет. Из пятого вагона выходят какие-то генералы в каракулевых серых папахах, потом известный советский комедийный актер Леонов, за ним вертлявая, в кожаном пальто женщина, потом – два музыканта со скрипкой и виолончелью, наконец – Роберт и Вирджиния Вильямс. Я снова вручаю Вирджинии букетик цветов и обнимаю по-дружески и ее и Роберта. И только в этом объятии я ощущаю, как напряжена вся его фигура, каждый мускул его крепкого тренированного тела, и убеждаюсь, что это – Юрышев. Вот мы и встретились с ним – через два месяца после той, на Новодевичьем кладбище, встречи… Но ни словом, ни знаком я не могу обнаружить этого – мои гэбэшные «архангелы» стоят рядом, в каких-нибудь трех шагах, и смотрят на нас в упор… И, понимая всю напряженность ситуации, я уже не смотрю на Юрышева, окликаю носильщика с тележкой, а Вирджиния, умница Вирджиния, берет нас двоих под руки и щебечет совсем как актриса на сцене:

– Я очарована Ленинградом! Какая прелесть! Вы знаете, Джакоб, мы ездили в Петергоф и на Финский залив. Мы там кормили белок конфетами! Вы представляете, Джакоб, в России белки рыжие, а у нас в Вашингтоне серые и черные! Боб, дорогой, закрой горло шарфом! Но потом эта мерзкая история с диссидентами! Почему мы должны были брать у них какие-то документы? Это не наше дело – вмешиваться во внутренние советские дела!…

Я слушал ее милую, рассчитанную явно на моих и не моих гэбэшников болтовню, а украдкой, короткими взглядами по сторонам искал другого Вильямса – того, кто вместо Юрышева остался в третьем купе шестого вагона. Но я не видел его. Решившись оглянуться, я тут же встретил направленный на нас взгляд какого-то круглолицего, с серо-голубыми глазами мужчины. Мне казалось, что и Вирджиния, болтая, бросает по сторонам короткие ищущие взгляды. И чтобы она не оглядывалась и не увидела это еще одно следовавшее за нами явно гэбэшное лицо, я крепко взял ее под локоть и, сжимая ей руку, повел их к своей машине».

14

Ставинский вышел из своего вагона последним. Уже полусонная проводница собирала из всех купе смятые простыни и наволочки и несла их охапкой в свое купе, когда Ставинский, притворившись, что он проспал прибытие поезда, надел меховую куртку Юрышева, надвинул поглубже на глаза его шапку-ушанку и вскинул на плечи лямки громоздкого рюкзака. Как ни хотел Ставинский увидеть Вирджинию напоследок, хотя бы еще раз, он не разрешил себе выйти на перрон, пока не схлынул почти весь поток пассажиров. Мало ли каким чудом можно было наткнуться здесь на этого гэбэшного майора Незначного!

– Проспал, милок? Пить меньше надо, – ворчливо сказала проводница, входя в его купе за простынями и увидев на столике недопитую бутылку водки.

В прежние времена его постоянных телевизионно-журналистских поездок по России Ставинский легко вступал в разговоры с самыми случайными людьми, и здесь, сейчас, тоже нужно было отделаться какой-то шуткой. Но внезапный страх, что он неправильно, с каким-нибудь нерусским акцентом скажет самую пустую реплику и выдаст себя, – этот страх сковал его язык. Он так долго молчал, что автоматически боялся открыть рот, единственное, что он помнил, – нужно дать ей на чай хотя бы рубль. Он порылся в карманах юрышевских брюк, нащупал в них какие-то бумажки, вытащил. Тут были десятки, пятерки, но и рубль нашелся. Он протянул его проводнице.

– Спасибо, – разом подобрела она. – А водочку-то возьмите, пригодится…

– Угу… – буркнул Ставинский, сунул недопитую бутылку водки в карман рюкзака и выглянул в коридор вагона. Коридор был пуст, продувался морозным ветром из открытых дверей, путь был свободен. Еще ниже надвинув на глаза шапку, Ставинский вышел из коридора в тамбур. В двух шагах от него были перрон и новая, а точнее, старая жизнь, к которой он совсем недавно так стремился. Но теперь и эти два шага дались ему с трудом.

Но вот он вышел на пустой, покрытый коркой утоптанного снега перрон. Наклонив голову к груди, пошел к Ленинградскому вокзалу, боясь всего – окрика, взглядов уже бездельничающих носильщиков, фигуры постового милиционера. Он шел как по минному полю, и, если бы рядом хлопнула детская хлопушка, он упал бы как от реального выстрела в спину. Но никто не обращал на него внимания, никому не было дела до этого мужика в охотничьих сапогах и с рюкзаком на спине. Он стал таким же серым советским гражданином, как сотни других, которые на соседних платформах сходили с пригородных электричек и спешили на метро и автобусы. Совсем рядом, слева, в двухстах шагах был Ярославский вокзал, не более многолюдный, чем Ленинградский. С автоматической камерой хранения, в которой Ставинского ждут документы и деньги. С этого вокзала поезда уходят в глубинку России – в Загорск, Кострому, Киров, и оттуда же к двенадцати платформам этого вокзала ежедневно прибывают пригородные электропоезда, привозя новые и новые тысячи людей, одетых, как и Ставинский, в куртки, телогрейки, серые пальто и шапки-ушанки. Выйдя с вокзала, эти люди – рабочие, студенты, домашние хозяйки – спешат кто на работу, а кто – и таких половина – устремляется в московские магазины в поисках мяса, колбасы, круп и овощей.

Ставинский смешался с этой толпой, плывущей через площадь к метро. Его толкали, материли: «Куда ты прешься, хрен с рюкзаком?!» Кто-то наступил на ногу, но он только радовался этому – в такой толпе уже не может быть никакой слежки, тут собственную руку оторвут и унесут – не найдешь. И, протаранивая себе путь в этом плотном потоке, он все время забирал влево, к Ярославскому вокзалу, и наконец попал во встречный поток, который катил от метро к платформам. Теперь его понесло обратно, и снова был мат, толкотня, и, когда он выбрался все-таки к зданию Ярославского вокзала, какая-то тетка сказала ему: «Глянь, милок, у тебя рюкзак порезали…» Ставинский посмотрел через плечо и увидел, что у него аккуратно срезали бритвой тот карман рюкзака, в котором была бутылка водки. Он понял, что прибыл на Родину.

Войдя в здание вокзала, он убедился, что ничто не изменилось с тех пор, как он покинул эту страну, – в огромном новом здании вокзала были та же теснота и духота, на скамейках и на полу густо сидели люди с чемоданами, узлами, баулами. Ревели дети. Плотные очереди окружали буфеты. В ожидании своих поездов люди спали, ели, матери кормили грудью младенцев.

Зеленая тоска наполнила сердце Ставинского. Куда он приехал? Зачем? Холодная, морозная, несытая страна, где даже Вологда – столица российского масла – не может прокормить ни себя, ни коров… А через три часа из Шереметьевского аэропорта улетит Вирджиния. Может быть – навсегда… Нет, он должен увидеть ее, увидеть хотя бы издали! Вот увидит – и все, и останется здесь, и будет медленно выгребаться из того дерьма, в которое он сам себя бросил, и будет искать путь выскочить на Запад. Как, где, каким образом – он придумает, найдет, но сейчас нужно увидеть Вирджинию, просто увидеть. Ведь она еще в России, в Москве! Ничего не случится, если он уедет из Москвы не через час, а через три часа, когда увидит, как взлетел ее самолет…

И, подгоняемый этим неожиданным решением, Ставинский открыл глаза, осмотрел зал. Ничего подозрительного. Ладно, рискнем.

Он встал. Не спеша, почти лениво подошел к ящику № 217 и, ожидая ареста, нападения или еще черт знает чего, стал дрожащей рукой набирать шифр, который дал ему Мак Кери: 1-4-1-5-1-6. Никто не набрасывался на него, никто не арестовывал, только какая-то баба спросила издали:

– Освобождаешь?

– Нет, – ответил он зажатым голосом, и она ушла дальше.

И, уже не оглядываясь, Ставинский распахнул дверцу ящика. Вместо пакета с документами и деньгами там стоял небольшой, аккуратный, из темной кожи чемодан. С некоторым сомнением Ставинский извлек этот чемодан и попробовал открыть замок. Язычок замка легко откинулся, Ставинский приоткрыл крышку чемодана. В чемодане лежала одежда – костюм, рубашки, шерстяной свитер и болгарская серо-бежевая дубленка. Это было странно – ни о какой одежде Ставинский с Мак Кери не договаривался. Снова пришла та же тетка и сказала просительно:

– Может, освободишь ящик-то?

– Нет, занято, – почти грубо отозвался Ставинский, не зная, что ему делать с этим чемоданом.

Тетка вздохнула глубоко и печально и потащила свои узлы прочь из зала – в «живую» камеру хранения. А Ставинский сунул руку в чемодан, под вещи, под дубленку и нащупал наконец то, что искал: пакет. Толстый, увесистый пакет. От души отлегло, он утер пот со лба и даже улыбнулся – неужели Мак Кери такой заботливый, что подбросил ему через своего московского агента не только документы и деньги, но и одежду? И очень кстати! Ехать в международный аэропорт Шереметьево в таких вот охотничьих сапогах, грязных брюках и в затертой кожаной куртке нелепо, международный аэропорт – это не Ярославский вокзал, там иная публика. Но где же переодеться? Он взглянул на часы – хорошие, тяжелые ручные часы фирмы «Омега» достались ему в наследство от Юрышева. Было 8.30, до отлета Вирджинии оставалось почти три часа. Но где же переодеться, елки-палки?! В туалете? Это будет странно, кто-то может обратить внимание – вошел в кабинку мужик мужиком, а вышел в дубленке, как пижон. И куда девать рюкзак? Положить в этот же ящик опасно. Мак Кери сказал, что второй раз к нему возвращаться нельзя. А других свободных ящиков, как назло, нет. Ч-черт!…

Ставинский закрыл ящик, покрутил ручки цифрового набора, чтобы сбить номер, и потащился вслед за теткой в «живую» камеру хранения. Там стояла длинная очередь, и та же тетка долго, в упор, с укоризной смотрела на Ставинского. Потом демонстративно плюнула на пол и презрительно отвернулась.

Через двадцать минут, сдав в окошко камеры хранения юрышевский рюкзак и получив картонный жетон, Ставинский с одним чемоданом в руке вышел из Ярославского вокзала на Комсомольскую площадь и сел в такси.

– В баню на Красной Пресне… – сказал он водителю.

– Может, в Сандуновские бани? – спросил тот.

Сандуновские бани – самые известные в Москве, но именно потому и не хотел ехать туда Ставинский – можно напороться на своих бывших знакомых или на знакомых Юрышева. А бани на Красной Пресне – для пролетариата, туда не ходит московская элита.

– Нет, – ответил он водителю. – В Сандуны нужно на весь день идти, а мне просто помыться с дороги…

– Откуда будешь? – спросил словоохотливый водитель. – Из Ярославля?

– Угу, – буркнул Ставинский, ему вовсе не хотелось затевать разговор с шофером…

Через двадцать минут в отдельном номере краснопресненской бани он вывалил на мраморную скамью содержимое кожаного чемодана: венгерский костюм, шесть индийских новых рубашек, два чешских свитера, туфли и теплые ботинки, электробритву «Нева» и, наконец, толстый пакет, завернутый во вчерашнюю «Правду». Развернув пакет, он нашел в нем все, что обещал ему Мак Керн, – два комплекта советских документов: два паспорта, две трудовые книжки, два воинских билета и два профсоюзных билета на имя Бориса Викторовича Романова, 1937 года рождения, и на имя Геннадия Матвеевича Розова, 1938 года рождения. При этом комплекте был и диплом зубного врача – Ставинский узнал из этого диплома, что он, Розов, окончил в 1960 году Саратовский медицинский институт. На всех документах – и розовских, и романовских – были его, Ставинского, фотографии, и в паспорте Романова значилось, что с 07.06.1977 года по 09.07.1981 года он отбывал срок заключения по статье 104 Уголовного кодекса РСФСР в исправительно-трудовом учреждении № Б-672-ОР, г. Салехард, Ханты-Мансийский национальный округ. Придирчиво осмотрев свои новые документы, так и не решив, кем ему сейчас стать – Розовым или Романовым, Ставинский стал пересчитывать деньги. Их оказалось семь тысяч. «Могли бы дать и побольше», – подумал Ставинский, а потом вспомнил, что «7» – это счастливое число. Если считать, что у него еще около двухсот рублей, которые он нашел в юрышевской одежде, то с этими деньгами можно начинать новую жизнь в России, и не валяясь на каменных полах железнодорожных вокзалов. Но где же записка о том, как связываться с Мак Керн в будущем? Неужели они просто швырнули ему эти деньги, документы и одежду и – бросили? Тщательно проверив все внутренние карманы чемодана, он ничего не нашел. Еще раз перелистал документы, деньги, даже изучил обрывок газеты «Правда», в который они были завернуты, – пусто. «Сволочи! Сволочи! Сволочи! – с отчаянием подумал Ставинский. – Бросили в России… Конечно, на кой я им теперь нужен? Они же знают, что я не могу пойти сейчас в КГБ и продать Вирджинию…»

С горечью в душе Ставинский, ступая босыми ногами по холодному каменному полу, прошел в душ, включил горячую воду и только тут вспомнил, что у него нет мыла. Забыл купить у банщика. «Черт с ним, – подумал он, – сойдет и без мыла…»

Но через десять минут, утеревшись вафельным полотенцем и с отвращением надев этот презрительный подарок ЦРУ – новый венгерский костюм, он стал перекладывать в карманы пиджака свои документы и документы Юрышева и тут обнаружил во внутреннем кармане пиджака потертую почтовую открытку с видом Ялты. Округлым женским почерком было написано:

«Дорогой! Милый! Где бы ты ни был, знай, что я тебя помню и люблю и, как всегда, жду твоих писем по старому адресу: Ялта, до востребования, Крыловой Ольге Никаноровне. Твоя старая и больная, но всегда любящая тебя тетя Оля».

Ставинский еще раз перечел эту записку и взглянул на оборот открытки. Там был вид Ялты – солнечного города на берегу Черного моря. На морском причале стояли корабли, и в морскую даль уходили яхты. Совсем как во Флориде, в Сарасоте…

15

«Объявляется посадка в самолет американской компании «Метролайнер», отбывающий рейсом тридцать два по маршруту Москва – Нью-Йорк. Пассажиров просят пройти на посадку в самолет…» – произнес все тот же железноухающий мужской радиоголос и затем стал повторять это же самое по-английски.

Вирджиния взяла Юрышева под руку и успокоительно заглянула ему в глаза. «Все! – просил ее взгляд. – Перестаньте трусить, полковник! На вас лица нет! Но ведь уже все, все позади! Досмотр багажа, проверка документов – все позади, и вот он стоит – американский «Боинг»! По движущейся ленте транспортера через стеклянную галерею прямо к трапу самолета, а там – уже дом, Америка!…» Но вслух она сказала только:

– Darling, are you O.K.?

Он кивнул. Он знал, что нужно взять себя в руки, улыбаться беспечной улыбкой, проститься со Стивенсоном, который стоит за стеклянным барьером и машет им рукой. Но что-то мешало ему расслабиться, какое-то внутреннее солдатское предощущение смертельной опасности. Так, за миг до прямого попадания вражеского снаряда иной солдат инстинктивно выскакивает из окопа или блиндажа. Юрышев знал это чувство, и оно спасало его не раз – на китайской границе во время советско-китайского конфликта, на испытаниях ракет «вода – воздух», когда боевая ракета застряла в шахте атомной подводной лодки, потому что какой-то мудак наладчик забыл в шахте телогрейку, и на первых испытаниях опытного экземпляра энергетической матрицы на Памире, когда никакого направленного землетрясения не вышло и горный обвал накрыл всю военно-научную экспедицию. И еще раз десять он ловил в себе это чувство во время охоты на волков и медведей, которой баловались молодые офицеры в уссурийской тайге. И всегда в таких ситуациях за миг до почти неминуемой смерти – взрыва или неожиданного броска зверя на спину – он почти безотчетно повиновался внутреннему инстинкту и спасал себя и людей. Даже в подводной лодке, когда уже шел обратный отсчет времени, он, увлекая своим хладнокровием двух наладчиков, вошел с ними в шахту и буквально за две секунды до пуска ракетных двигателей вытащил эту сволочную телогрейку из заклинившего пускового стопора…

Но здесь, среди нарядной импортной публики, путешествующих американских старух с кукольно накрашенными лицами, среди стеклянной чистоты этих залов и деловитой суеты таможенной службы, он не понимал, откуда надвигается на него ощущение опасности. Ведь уже действительно все позади – паспортный контроль, таможенный досмотр, и вот он рядом – американский самолет, американская территория.

Цепочка советских и американских пассажиров потянулась к трапу самолета. Юрышев знал, что уже можно идти в спасительное чрево этого «Боинга», но какое-то внутреннее чувство опасности держало его на месте и не позволяло шагнуть на эту черную, катящую к самолету ленту.

А тот, кто вызывал в нем эту тревогу, был спокоен. Майор Незначный стоял в конце стеклянной галереи, в матово-прозрачном тамбуре и ждал свою жертву. В руках у него была папка с ленинградскими фотографиями супругов Вильямс.

И еще один не видимый ни Незначным, ни Вильямсами человек был в многолюдном здании Шереметьевского аэровокзала. Ставинский. Он уже добился своего – он увидел Вирджинию, когда она под руку с Юрышевым и Стивенсоном шла следом за тележкой с багажом к залу таможенного досмотра, и пора было уезжать из этого опасного места, брать такси и мчаться на Казанский вокзал, чтобы сесть в первый попавшийся сибирский поезд, но… Он не мог заставить себя уйти отсюда. Он стоял на втором этаже, у балкона, и сквозь стеклянную стену смотрел на американский «Боинг». Уклоняясь от морозного ветра, по его трапу уже поднимались первые пассажиры. Грузчики загружали в багажный отсек чемоданы. Ставинскому показалось, что он увидел, как мелькнули и его два темно-рыжих кожаных чемодана – мелькнули и исчезли в чреве «Боинга». Америка была рядом – всего-навсего через эту стеклянную стену, но…

– Let's go, – сказала Вирджиния Юрышеву, и они шагнули на катившую к трапу самолета черную ленту пассажирского транспортера.

И когда они миновали последнюю проверку – белую шведскую арку контроля металлических предметов, за этой аркой, в пяти шагах от «Боинга», к ним шагнул из тамбура майор Незначный. За его спиной двигался рослый пограничник с автоматом через плечо.

– Госпожа Вильямс? – сказал Незначный на неплохом английском. – Моя фамилия Незначный, я майор Комитета государственной безопасности. Предъявите ваши документы, пожалуйста. – И он взял из рук Вирджинии их паспорта, но, даже не заглянув в них, открыл свою папку. На десяти больших черно-белых фотографиях были запечатлены отдельные фазы вчерашней встречи Вильямсов с ленинградскими «диссидентами».

– Вы узнаете себя на этих снимках? – спросил Незначный.

– Да, – сказала Вирджиния. – Вчера в Ленинграде к нам пристали какие-то хулиганы, я звонила в «Интурист», чтобы выразить свой протест.

– Эти люди – государственные преступники. Одного из них мы арестовали, а двое скрылись. Вам придется задержаться в Москве, чтобы дать показания…

– Мы не можем задерживаться, – ответила Вирджиния, пытаясь сохранить вежливое спокойствие. – Вот наш самолет, мы улетаем через несколько минут.

– К сожалению, мы вынуждены отстранить вас от этого рейса. Арестованный показал, что вы взяли у них нелегальные антисоветские письма.

– Мы ничего не брали, клянусь вам! – холодея от ужаса, сказала Вирджиния.

– Я вам, безусловно, верю, госпожа Вильямс. Но нам придется устроить вам очную ставку с этим преступником и проверить вашу одежду. Вы же сами видите на этих снимках, что господин Вильямс кладет в карман какие-то бумаги…

– Мы не можем задерживаться, мой муж болен! Вы не имеете права нас арестовывать, мы американские граждане!…

– Которые приехали в СССР со специальным заданием – вступить в контакт с антисоветскими заговорщиками… – вежливо продолжил ее фразу Незначный. Он хорошо знал, что последует за этим: небольшой скандал, возмущение, слезы Вирджинии и требование ее мужа немедленно связать их с американским посольством. Но документы, извлеченные из их одежды, станут бесспорным доказательством их антисоветской деятельности. Пару дней они посидят врозь в тюремных камерах на Лубянке якобы в ожидании, пока из Ленинграда привезут арестованного «заговорщика», потом – очные ставки, многочасовые допросы и при этом все остальные следователи будут с ними грубы, будут грозить тюрьмой, и только он, Незначный, «поверит» в то, что они ни в чем не виновны, и предложит сделку: за свободу – сотрудничество с КГБ. О, ничего особенного и вовсе не сейчас, а когда-нибудь в будущем, да и вообще это чистая формальность – подписать пару ничего не значащих бумаг. Просто иначе он не может уговорить начальство выпустить их и прекратить это дело. О, он еще станет их лучшим другом! Эта Вирджиния еще будет заискивающе заглядывать ему в глаза, и он скажет ей, что помог их освобождению только ради ее прекрасных глаз и их встречи «когда-нибудь в будущем». И они еще будут благодарить его за спасение, как это было не раз с другими «крестниками»…

– Прошу вас следовать за мной, – сказал он с улыбкой Вирджинии и Роберту.

Но то, что произошло в следующую секунду, было полной неожиданностью и для Незначного, и для Вирджинии. С самого начала этого разговора Юрышев успокоился – как всегда в минуту смертельной опасности. И пока Вирджиния разговаривала с Незначным, холодный офицерский мозг Юрышева просчитывал варианты спасения. Он не может задерживаться в Москве и на полчаса, потому что при первом же допросе его далеко не американское произношение выдаст его с головой. И тогда… Он читал где-то, что стоит ему вступить на борт американского самолета, как он оказывается на американской территории, под защитой американского флага. А даже если это и не так, все равно есть только один путь спасения – этот самолет. Несколько советских дипломатов, которые прошли уже в самолет, могут быть его заложниками, если советские власти запретят самолету взлет. Нужно оружие.

Он не знал, есть ли оружие под пальто у этого майора КГБ, но вот рядом другое оружие – автомат Калашникова на плече у солдата-пограничника, тридцать пуль в рожке патронника. И неплохо бы самого этого майора втащить, как заложника, в самолет… Что еще? Как еще можно спастись? Нет, не было другого выхода. Или застенки КГБ, или… Спокойно. Два послушно-расслабленных шага за этим майором, отчаянные глаза Вирджинии, резкий поворот к идущему за спиной солдату-пограничнику и – давний, усвоенный еще в офицерском училище прием рукопашного боя: ногой в пах солдату, а рука уже сорвала автомат с его плеча.

Ахнула Вирджиния, изумленно повернулся Незначный, привычно щелкнул затвор автомата в профессиональной руке Юрышева, и, сам не зная, почему именно по-немецки, Юрышев крикнул Незначному:

– Хальт!

Может быть, потому, что так он кричал в детстве, когда играл с мальчишками в партизан и фашистов.

– Вы с ума сошли! – ринулся к нему Незначный, понимая, что никакой американский турист никогда в жизни не будет стрелять, и ликуя от этого нового поворота событий – теперь-то уж этот Вильямс у него в руках! Еще бы! Нападение на советского пограничника!

Но это было последней мыслью Незначного и его последней ошибкой в жизни. Едва он протянул руку, чтобы вырвать автомат у этого идиота американца, как Юрышев нажал курок. Прозвучала короткая автоматная очередь, она прострочила шинель Незначного и вырвала кровавые фонтанчики у него на спине, но не столько боль, сколько изумление выразило падающее лицо Незначного.

Схватив Вирджинию за плечо, Юрышев потащил ее к трапу самолета, откуда уже нырнули в самолет перепуганные пассажиры и стюардесса. Несколько офицеров и пограничников выскочили из аэровокзала и замерли под направленным на них дулом юрышевского автомата.

Но то, что не видел в этот момент Юрышев, видели сквозь стеклянную стену аэровокзала его двойник Ставинский и еще сотня привлеченных выстрелами пассажиров и провожающих.

Они видели, как сбоку от трапа, возле грузового люка самолета, один из «грузчиков» вытащил из-под комбинезона пистолет и, спокойно прицелясь, выстрелил в Юрышева, когда тот был уже на трапе самолета, в двух шагах от люка.

Это был хороший стрелок, пуля попала Юрышеву в голову.

Выронив автомат, Юрышев покатился по ступенькам трапа вниз, не выпуская из руки мех шубки Вирджинии и волоча ее за собой.

Внизу, у земли, и Вирджинию, и тело Юрышева подхватили набежавшие офицеры КГБ и пограничники. В истерике Вирджиния наотмашь дала кому-то из них по лицу и все пыталась дотянуться до юрышевского автомата, но ей тут же заломили руки назад и повели, потащили внутрь аэровокзала.

За ней солдаты несли тело незадачливого майора Незначного, который всего-то навсего хотел выполнить план по вербовке иностранных туристов, и тело американского туриста Роберта Вильямса, который неизвестно почему проявил вдруг такую агрессивность…

А в самом аэровокзале уже побежали вдоль стен аэрофлотские служащие, отгоняя пассажиров и провожающих от окон.

Ставинский в испарине сел в кресло. Нужно было, пока не поздно, уносить отсюда ноги, но эти ноги были сейчас ватными от страха и за себя, и за Вирджинию…

Часть третья

В капкане

ПОСОЛЬСТВО СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

МОСКВА, УЛИЦА ЧАЙКОВСКОГО, 19 – 23

В МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ СССР

Первому заместителю министра иностранных дел СССР господину КОЗЛОВУ Виктору Афанасьевичу

18 ноября 1981 г.

Посольство Соединенных Штатов Америки свидетельствует свое почтение Министерству иностранных дел СССР и обращает внимание на то, что 16 ноября 1981 года в московском международном аэропорту Шереметьево были задержаны при отбытии из СССР граждане США туристы Роберт и Вирджиния Вильямс. По сообщению очевидцев – пассажиров рейса № 32 Москва – Нью-Йорк, во время задержания был убит гражданин США Роберт Вильямс, а его супруга г-жа Вирджиния Вильямс была арестована сотрудниками органов госбезопасности СССР.

Несмотря на правила, установленные консульской конвенцией между Правительством СССР и Правительством США, нормы советского законодательства и общепринятую международную практику выяснения подобных инцидентов, работники нашего Консульства уже третий день не могут встретиться с задержанной органами Комитета государственной безопасности СССР гражданкой США госпожой Вирджинией Вильямс, выяснить ее местонахождение и причины ее ареста. Многократные обращения нашего Консульства в соответствующие советские инстанции остаются безответными.

Посольство Соединенных Штатов Америки выражает уверенность, что Советская Сторона в ближайшее время прояснит нашему посольству суть этого инцидента, представит объяснение причин задержания американских туристов супругов Вильямс и обстоятельств гибели американского гражданина Роберта Вильямса. Одновременно посольство Соединенных Штатов Америки требует предоставить работникам нашего Консульства возможность незамедлительно встретиться с задержанной советскими властями гражданкой США Вирджинией Вильямс и способствовать ее освобождению.

С почтением

советник посольства Соединенных Штатов Америки Губерт Н. Грин

1

В пятницу, 20 ноября, у помощника государственного секретаря Ричарда Малвика состоялась встреча с начальником русского отдела CIA Даниелом Дж. Купером. Купер сам напросился на эту встречу, хотя они оба недолюбливали друг друга еще со времен своего студенчества в Принстонском университете. Но гибель Юрышева и арест Вирджинии Парт-Вильямс поставили CIA в затруднительное положение. Мало того, что сорвалась такая важная операция, так еще история с арестом г-жи Вильямс и гибелью ее «мужа» уже попала в газеты. Слава Богу, что единственный журналист, который знает подоплеку этого дела и практически всю операцию, корреспондент «Вашингтон геральд» Джакоб Стивенсон, оказался порядочным человеком и ограничился коротким формальным сообщением, а не ухнул в газету сенсационный материал об очередном провале CIA. Впрочем, ему это делать опасно – ведь он сам замешан в операции, и, если бы он описал в газете эту операцию, русские и его бы упрятали за решетку за антисоветскую шпионскую деятельность.

Но и тех двадцати строк, которые появились в газетах об этом инциденте, хватило, чтобы вчера в штаб-квартиру CIA явился подлинный Роберт Вильямс, стоматолог из Потомака. В руках у него была газета с сообщением о его собственной гибели в Москве. Пришлось отвалить ему немалую компенсацию и уговорить снова срочно уехать хотя бы на месяц куда-нибудь на Гавайи или на Бермуды – тоже за счет CIA.

Он согласился на это только тогда, когда Мак Кери показал ему фотографию Вирджинии и дал понять, что в случае, если в газеты просочится истинная причина ее поездки в Москву, эта очаровательная женщина останется в советской тюрьме на многие годы, как американская шпионка.

Фотографии Вирджинии заставили подлинного Роберта Вильямса – 46-летнего холостяка и бабника – сделать стойку. Красивая актриса-шпионка, вернувшись из России, станет, конечно, газетной сенсацией, и у него, Вильямса, появится шанс не только попасть вмеcте с ней на газетные страницы, но и, чем черт не шутит, такая женщина!… Ради такой женщины можно и потерять нескольких больных – тем более что CIA готово выплатить компенсацию. Отправляя Вильямса на Бермуды, Даниел Дж. Купер и Дэвид Мак Кери клятвенно заверили его, что, как только Вирджинию выпустят из СССР – «безусловно, в ближайшие пару недель, господин Вильямс, мы приложим все силы, вы же понимаете, что мы в этом сами крайне заинтересованы!» – они вызовут Вильямса из отпуска, и он вмеcте с ними будет встречать ее в Нью-Йорке, в аэропорту имени Кеннеди. Но сам Даниел Дж. Купер был далеко не уверен в том, что вытащить Вирджинию удастся так быстро. Впрочем, многое зависит от нее самой: если она не выдаст на допросах, что погибший Вильямс вовсе не Вильямс, а полковник советского Генштаба, то есть еще шансы. Мак Кери уверяет, что она не сделает этого хотя бы ради спасения Ставинского, чтобы не навести КГБ на его след…

Но разговора с помощником государственного секретаря Ричардом Малвиком практически не получилось. Едва Купер сказал ему, что «по определенным причинам CIA крайне заинтересовано в срочных и активных действиях госдепартамента и американского посольства в Москве по освобождению незаконно задержанной госпожи Вирджинии Вильямс», как Ричард Малвик положил перед ним свежую, полученную только сегодня из Москвы светокопию нижеследующего документа:

МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

МОСКВА, СМОЛЕНСКАЯ-СЕННАЯ ПЛОЩАДЬ, 32/34

Советнику посольства Соединенных Штатов Америки господину Губерту Н. Грину

19 ноября 1981 г.

Министерство иностранных дел СССР свидетельствует свое почтение посольству Соединенных Штатов Америки и по поручению Советского Правительства сообщает:

16 ноября с.г. в московском международном аэропорту Шереметьево сотрудником Комитета государственной безопасности СССР майором госбезопасности Ф.Е. Незначным были задержаны при посадке в самолет американские граждане туристы Роберт и Вирджиния Вильямс в связи с имеющимися у органов безопасности неоспоримыми доказательствами связи вышеназванных господ Вильямс с преступными антисоветскими элементами. Так, накануне отлета из СССР, 15 ноября с.г., находясь в городе Ленинграде, вышеназванные господа Вильямс встретились с тремя антисоветски настроенными уголовными преступниками и взяли у них нелегальные материалы и письма для передачи на Запад. Фотографии этой встречи и показания свидетелей и самих преступников, которым предъявлено обвинение в антисоветской и антиправительственной деятельности, документально подтверждают этот факт.

При задержании господ Вильямс в Шереметьевском аэропорту майор госбезопасности Ф.Е. Незначный предъявил им инкриминирующие фотографии и попросил объяснений, поскольку связь американских туристов Вильямсов с преступными антисоветскими элементами и тот факт, что г-да Вильямс взяли у них антисоветские материалы для передачи на Запад, являются грубым нарушением существующего между нашими странами соглашения о целях туризма и недопустимым вмешательством во внутренние дела Советского Союза.

В момент задержания у трапа американского самолета гражданин США г-н Роберт Вильямс совершил нападение на советского пограничника, вырвал у него из рук автомат и убил из этого автомата советского гражданина сотрудника Комитета госбезопасности СССР майора Ф.Е. Незначного, а затем вмеcте со своей женой гражданкой США г-жой Вирджинией Вильямс, также оказавшей сопротивление советским должностным лицам (с нанесением им телесных увечий), пытался скрыться на борту американского самолета. В целях пресечения преступных действий вышеназванных г-д Вильямс, предпринятых с явно террористическими намерениями, а также в целях защиты жизни американских и советских пассажиров, сотрудники службы безопасности международного аэропорта Шереметьево были вынуждены применить оружие. В результате перестрелки г-н Роберт Вильямс был убит, а его жена г-жа Вирджиния Вильямс арестована. При проверке их одежды в подкладке пальто г-на Р. Вильямса и в подкладке шубы г-жи В. Вильямс были обнаружены полученные ими от антиправительственных преступников антисоветские материалы, что обнажает истинную цель приезда в СССР господ Вильямс и объясняет причину их вооруженного сопротивления при задержании.

За участие в террористическом акте и антисоветской деятельности гражданка США г-жа Вирджиния Вильямс, урожденная Вирджиния Парт, 1948 года рождения, по профессии актриса, в ближайшее время предстанет перед советским Народным судом.

В связи с вышеописанным инцидентом Правительство СССР поручило Министерству иностранных дел СССР выразить Американской Стороне твердый протест и выражает уверенность, что Американская Сторона примет все зависящие от нее меры с целью пресечения засылки в СССР под видом туристов людей, настроенных недружественно к нашей стране и Советскому Правительству.

С почтением

первый заместитель министра иностранных дел СССР

В.А. Козлов

– Ваш интерес к этому делу, – сухо сказал Малвик Куперу, – только подтверждает правоту советской стороны. Если эти Вильямсы ездили в СССР по вашему заданию, то мой вам совет: держитесь подальше от этого дела. Насколько я понимаю, на сегодняшний день в глазах русских она только взбалмошная актриса, которая взяла какие-то нелегальные документы у советских диссидентов, а ее покойный муж – идиот, вообразивший себя Джеймсом Бондом. Мы будем мягко, без нажима, просить снисхождения к женщине. Но это длительный процесс…

– Да они не брали никаких нелегальных документов! – в сердцах воскликнул Купер. – Это чистая гэбэшная провокация, им подсунули эти документы…

– Зачем КГБ подсовывать американским туристам антисоветские документы? – холодно спросил Малвик. – Впрочем, если вы настаиваете, что это провокация, CIA должно представить нам доклад об этом деле. Но тогда нет никакой гарантии, что это не попадет в газеты, и последствия могут быть печальны не только для этой вашей агентки, но и для вас лично. Я говорю вам это по дружбе, Дан, в память о наших студенческих годах в Принстоне…

Выругавшись про себя, Купер уехал из госдепартамента. Вот и посоревнуйся тут с КГБ, когда даже правительство не может хранить ничего в тайне от прессы…

2

Три лестничных пролета из подвала спецтюрьмы КГБ на Лубянке. Заснеженный двор тюрьмы, глоток свежего морозного воздуха, и уже другие, нетюремные, в красных ковровых дорожках, коридоры штаб-квартиры КГБ. Под охраной, лифтом – на третий этаж. После сырой одиночной камеры, где цементный пол, глухие, без окон, стены и матрац, который с шести утра до десяти вечера откидывается к стене и запирается на замок, а сидеть можно лишь на крохотном металлическом сиденье, выступающем из противоположной стены, – после этого каменного мешка и ежедневных многочасовых допросов, на которых Вирджиния твердила лишь одно: «Я американская гражданка, я требую свидания с представителями американского посольства», после отвратительной еды, если можно назвать едой ту жидкую гороховую или овсяную баланду и кусок черного клейкого хлеба с чаем, которые она получала от надзирателей сквозь «кормушку» – небольшое, прорубленное в металлической двери окошко, – после всего этого четырехдневного ада она оказалась вдруг в роскошном теплом кабинете с мягкой кожаной мебелью, широкими светлыми окнами, выходящими на многолюдную площадь с величественным памятником основателю КГБ Дзержинскому. Стены этого кабинета были сплошь в стеллажах с книгами, и приметливый взгляд Вирджинии сразу выхватил целый ряд английских названий на переплетах: «Красный террор», «КГБ», «Горький-парк», «Лолита», «Аэропорт», «Колеса», «Акты любви»… Над книжными стеллажами висели портреты Ленина и Брежнева, а на журнальном столике и на письменном столе хозяина кабинета лежали американские и английские газеты и журналы – «Санди таймс», «Вашингтон таймс», «Ньюсуик», «Плейбой», «Уолл-стрит джорнэл»…

За письменным столом сидел хозяин кабинета, похожий на Марлона Брандо в «Крестном отце», – с тем только отличием, что залысина на его голове была куда больше, чем у Брандо, и глаза были скрыты за очками. Он держал в руках папку – дело Вирджинии Вильямс – и был углублен в чтение. Кроме него в кабинете был генерал Цвигун – полнолицый, лет шестидесяти, с красными прожилками в глазах, плотный, или даже точнее – толстый мужчина, еще один, лет пятидесяти, статный брюнет, которого Вирджиния уже видела на допросах, – полковник Орлов, и двое молодых, лет по тридцать пять, журналистов с открытыми на коленях блокнотами. Все они, кроме хозяина кабинета, с откровенным любопытством рассматривали Вирджинию, и она впервые за эти дни взглянула на себя как бы со стороны – измятое на тюремном матраце платье, порванный на колене чулок, лицо без косметики, распущенные и нерасчесанные волосы (шпильки и расческу, как и вообще все остальные вещи, забрали в первый же день, как только привезли в тюрьму), а самое главное – в свежем воздухе этого кабинета, куда сквозь открытые в окнах форточки доносились шумы улицы, она вдруг остро ощутила запах своего немытого тела. Четыре дня без душа! Только два раза в день, при оправке, ей разрешали умыть в тюремном сортире лицо ледяной, из водопроводного крана водой. И теперь, взглянув на себя со стороны, она вспомнила бродяг, живущих в нью-йоркском сабвее, – сейчас она похожа на них и пахнет так же.

Между тем хозяин кабинета, не поднимая головы от папки с документами, ленивым жестом отпустил конвой и своего секретаря, которые привели Вирджинию в его кабинет, а затем сказал Вирджинии по-английски:

– Садитесь.

И кивнул на кресло перед своим письменным столом.

– Я требую свидания с представителями американского посольства, – сказала Вирджиния, не двигаясь с места.

Он поднял на нее глаза. Это были глаза спокойного, усталого, уверенного в себе человека.

– Требуйте… – ответил он не спеша. У него был глуховатый голос, прокуренный баритон, – Но требовать можно и сидя… Вы хотите есть? – И, не дожидаясь ее ответа, чуть повернул голову к селектору и нажал кнопку. – Чай и бутерброды, – распорядился он по-русски. И снова перешел на английский: – Вы курите? – Он говорил на старательно правильном английском, с явно британским акцентом.

– Нет, я не курю…

– Все-таки лучше, если вы сядете, – сказал он. – Иначе нам всем придется встать, поскольку вы женщина…

– Я уже не женщина, – с вызовом сказала Вирджиния. – Если вы читаете по-английски, то вы, наверно, заметили в этих книгах, что женщина должна как минимум раз в день принимать душ. А в вашей тюрьме я превратилась в скотину. Поэтому не нужно говорить о джентльменстве. Я требую свидания с представителем американского посольства.

Он слушал ее молча, наклонив голову, и при этом его рука снова коротким жестом нажала кнопку на столе. В тот же момент в двери возник секретарь – молодой бесстрастный майор с подносом в руке. На подносе стояли стакан крепкого чая в тяжелом серебряном подстаканнике, вазочка с сахаром и лимоном и на тарелке лежали бутерброды с красной и черной икрой.

Секретарь поставил поднос на край письменного стола, и хозяин кабинета сказал ему тоже по-английски:

– Проводите госпожу Вильямс в мой душ. – Он взглянул на Вирджинию. Она не поверила своим ушам и смотрела на него изумленно. Он усмехнулся: – Вам действительно нужно принять душ. Пожалуйста. Или вы не хотите?

– Я… – смешалась Вирджиния. Устоять перед соблазном принять душ она не могла, да и с какой стати? Уже девятый день не приходят месячные, первые пять дней она думала, что это просто ничего не значащая задержка и не сказала Ставинскому об этом, потом были арест, тюрьма, одиночная камера, и в часы ночного отчаяния на жестком соломенном тюремном матраце она вдруг почувствовала тянущую боль в груди и с ужасом поняла, что сбылся, сбылся вещий сон – она беременна. Но – Боже мой! – почему это случилось именно сейчас, именно здесь, в этой проклятой стране?!

– Пожалуйста, идите за мной… – сказал ей майор-секретарь и направился в боковую, за спиной хозяина кабинета, дверь. Вирджиния растерянно шла за ним. За дверью оказалась вторая комната с мягкими диванами и креслами, с небольшим обеденным столом, с цветным телевизором и стереокомбайном «Грюндиг», а за ней еще комната – маленькая спальня с кроватью и ночным столиком. Рядом со спальней были туалет и ванная, и, войдя в ванную, Вирджиния изумленно замерла.

На секунду ей показалось, что она очутилась в роскошных апартаментах голливудских звезд где-нибудь в Беверли-Хиллз – огромная, как мини-бассейн, ванна из черного мрамора, зеркало во всю стену, душ, знакомый запах французского мыла «Ланком», подогретый пол, махровые простыни-полотенца, фен и даже… биде. «Зачем им биде?» – успела подумать Вирджиния.

– Прошу вас… – бесстрастно сказал майор-секретарь и, повернув кран, чтоб наполнить ванну, вышел и закрыл за собой дверь.

Оставшись одна, Вирджиния медленно подошла к зеркалу. Четыре дня она не видела себя, всего четыре дня, но… Боже мой, во что она превратилась! Что они сделали с ней, Господи! Слезы брызнули у нее из глаз, она разрыдалась и опустилась на пол, на этот подогретый кафельный пол. Впервые за эти дни она не совладала с собой, и только шум воды, заполняющей ванну, заглушал ее рыдания…

Между тем в кабинете хозяин диктовал по-русски двум журналистам:

– Главным тезисом вашей статьи должно стать следующее. Наша страна всегда была за развитие дружеских отношений с западными странами. Но в последние годы империалисты и новое американское правительство раздувают в мире антисоветскую истерию. И десятки молодых горячих голов на Западе поддаются этой пропаганде и даже принимают участие в антисоветских актах. Они привозят в нашу страну литературу, которой их снабжают CIA, эмигрантские и сионистские организации. Шереметьевская таможня извлекает из их чемоданов книги таких отщепенцев, как Солженицын, Войнович, Буковский, и других. И журналы «Посев», «Континент», «Грани», открыто призывающие к свержению советской власти. Во время Московской Олимпиады десятки таких туристов пытались провезти в Советский Союз листовки и тысячи экземпляров фальшивой, отпечатанной в Италии газеты «Правда» со статьями антисоветского содержания. Эти листовки и газеты они собирались распространять на стадионах и московских улицах. История супругов Вильямс показывает, как далеко зашли такие горячие головы в их антисоветских настроениях. Ни одна страна не потерпела бы иностранных туристов, которые приезжают с целью разжигания антиправительственных настроений и даже готовы убивать сотрудников органов безопасности этой страны. Мы полагаем, что справедливый приговор советского суда, который будет вынесен так называемой туристке Вирджинии Вильямс, послужит хорошим уроком тем туристам, которые сегодня пакуют в свои чемоданы антисоветские и сионистские материалы, полученные от CIA и из других темных источников…

Все это хозяин кабинета произносил не спеша, ровным голосом, но и без запинок, как давно продуманное и решенное. Два журналиста быстро записывали за ним.

– Все, – сказал им хозяин кабинета. – Надо развить этот тезис. Когда напишете статью, покажете ее мне.

– Безусловно! Конечно! – сказал один из журналистов. – Мы можем задать ей несколько вопросов? – Он кивнул на дверь, куда ушла Вирджиния.

– Каких вопросов? – спокойно спросил хозяин кабинета.

– Ну, например, почему она, голливудская актриса, решила заняться антисоветской деятельностью? – сказал один.

– И каким образом вошла в контакт с этими уголовниками-диссидентами? – спросил второй.

– Не нужно вам задавать ей никаких вопросов. Можете идти. – Кивком головы хозяин кабинета показал журналистам на дверь, но все-таки чуть смягчил тон, объяснил: – Вы ее видели, этого достаточно. А ее ответы на ваши вопросы сочините сами…

И когда за журналистами закрылась дверь, он повернулся к оставшимся и сказал задумчиво:

– Теперь нужно решить, куда ее сажать, в какой лагерь. Это раз. Женского лагеря для иностранцев у нас нет, а ради нее одной мы такой лагерь создавать, конечно, не будем…

– Посидит в общем лагере, такие случаи уже были… – вставил полковник Орлов и тут же осекся: хозяин кабинета не терпел, когда его перебивали. Он вообще в грош не ставил мнение своих подчиненных. Максимум доверия, которое он иногда им выказывал, – если в их присутствии рассуждал вслух.

– Второе, – сказал он, пропустив замечание Орлова мимо ушей с таким бесстрастным выражением лица, словно полковника вообще не было в кабинете. – Я не могу понять, почему этот Вильямс так остро реагировал на арест. Он же не знал, что у него в пальто зашиты антисоветские материалы…

Теперь, когда он замолчал и сквозь очки требовательно смотрел на полковника и генерала, они имели возможность высказаться.

– Скорей всего он просто псих… – сказал генерал.

– Не знаю… Не знаю… Во всяком случае, нужно усилить боевую подготовку офицерского состава. А то я замечаю, что у нас даже оперативные работники заплыли жир… – Он осекся, увидев вошедшую Вирджинию.

Даже без косметики она была красива. Душ вернул ее лицу свежесть. Чистые, вымытые и высушенные феном волосы пышно лежали на плечах, а смятое платье только подчеркивало контраст между красотой этой женщины и ее одеждой. Это существо явно нуждалось в другой оправе…

Но только этой заминкой в речи и выдал себя хозяин кабинета. А бесстрастное выражение его лица не изменилось. Он потрогал стакан с чаем и сказал Вирджинии по-английски все тем же ровным, барским, чуть глухим баритоном:

– Ваш чай еще не остыл. Садитесь и пейте. И ешьте бутерброды. КГБ вовсе не такая страшная организация, как о нас пишут на Западе. Мы просто делаем свою работу, мы защищаем интересы страны. Садитесь.

И то ли потому, что были в его тоне спокойная властность и уверенность в том, что она подчинится, то ли потому, что после освежающего душа голод стал острым до головокружения, но Вирджиния молча присела на край стула у его стола и принялась за бутерброды и чай. А они молчали. Они смотрели, как она ест, и хотя Вирджиния изо всех сил убеждала себя есть не спеша, но голод и свежий воздух кружили голову, и, чтобы остановить это головокружение, она ела быстрей и суетливей, чем следовало по ее разумению. И при этом непроизвольно, стесняясь этой унизительной поспешности, бросала на мужчин короткие взгляды. Хозяин кабинета нажал кнопку селектора и сказал в микрофон по-русски:

– Еще бутерброды и чай.

И не успела Вирджиния допить свой стакан чаю, как в кабинет вошел все тот же майор-секретарь с новыми бутербродами и чаем. Но теперь, успокоив первый приступ голода, Вирджиния взяла себя в руки. Превозмогая соблазн, она отодвинула от себя вторую тарелку с бутербродами и лишь отпила горячий чай из второго стакана.

– Спасибо! – сказала она. – Я требую свидания с представителем американского посольства.

Он усмехнулся, а полковник и генерал открыто расхохотались – так не вязался уютный, как у домашней кошки, вид этой женщины с ее так называемым «требованием».

– Хорошо, – сказал хозяин кабинета. – Я приму ваше требование к сведению. А теперь скажите, почему ваш муж убил нашего офицера? Ведь он только хотел задержать вас на пару часов, чтобы выяснить кой-какие подробности.

Вирджиния посмотрела ему в глаза. Этот вопрос десятки раз уже задавали ей на допросах полковник Орлов и другие следователи. Она не отвечала им, она на все вопросы твердила одно: «Я требую свидания с представителями американского посольства». Но, лежа по ночам в одиночной камере на жестком соломенном матраце, она понимала, что каким-то образом нужно объяснить им эту экстравагантную выходку Юрышева-«Вильямса», пока они сами не начали искать разгадку. Разве не спросит ее о том же и представитель американского посольства? Прислушиваясь по ночам к своему телу, она одновременно перебирала в памяти все события этих дней в Москве и нашла зацепку. Теперь, глядя в глаза этому сытому, самоуверенному человеку в хорошем французском костюме и чувствуя на себе его спокойный оценивающий мужской взгляд, она сказала:

– Роберт был очень неуравновешенный. Мы не написали в анкете, что он воевал во Вьетнаме и был там контужен – мы боялись, что нам не дадут въездную визу в Россию. А когда мы приехали сюда, Роберт сразу увидел, что за нами следит этот ваш майор…

Генерал и полковник взглянули на нее удивленно, но лицо хозяина кабинета продолжало оставаться бесстрастным, и только небольшие белые пятна – признаки гнева – выступили на скулах. Вирджиния понимала, что блефует и играет с огнем, но разве может опровергнуть ее покойный майор Незначный? И разве не он подсылал к ним эту сексуальную красотку, и компанию с цыганами на день рождения Роберта, и водопроводчика, и, наконец, он ехал в Ленинград в соседнем с ними купе…

– Ну да! – сказала она. – Он следил за нами в гостинице и даже поехал с нами в Ленинград, мы же видели его в поезде! И Роберта это ужасно нервировало. К тому же он был болен, у него все время была высокая температура, и ему все казалось, что сейчас нас арестуют за что-нибудь. Например, за то, что он воевал во Вьетнаме против коммунистов. Потому что иначе зачем за нами следить? Роберт даже из гостиницы боялся выходить. Только в Ленинграде мы решили немножко погулять. Но когда там на улице к нам пристали какие-то хулиганы, Роберт сразу сказал мне, что это провокация и что, если нас арестуют, он живым в руки не дастся. И поэтому в аэропорту…

Хозяин кабинета нажал кнопку вызова секретаря и сказал возникшему в двери майору, кивнув на Вирджинию:

– Уведите…

– Следуйте за мной! – приказал ей по-английски майор.

Вирджиния встала, растерянно посмотрела на хозяина кабинета:

– Я получу свидание с представителем американского посольства?

– Вы получите как минимум три года тюрьмы за участие в убийстве советского офицера. Идите и… можете взять с собой в камеру эти бутерброды.

Вирджинию словно стегнули плеткой по лицу – он сказал это таким тоном, будто бросил нищенке презрительную милостыню.

– Послушайте, вы! – сказала она. – Если бы я могла выблевать вам на стол все, что я сейчас тут съела, я бы сделала это с большим удовольствием…

Майор-секретарь испуганно ухватил ее за локоть и потащил из кабинета, но она успела еще презрительно обернуться перед дверью и бросить:

– Ты корчишь из себя джентльмена? Плебей!

Майор вытолкнул ее из кабинета в приемную, где ее ждал тюремный конвой.

А там, в кабинете, за закрывшейся тяжелой дверью, обитой тисненой кожей, хозяин кабинета, побелев от гнева, негромко пристукивал открытой ладонью по столу и говорил полковнику Орлову:

– У вас что? Полные идиоты работают в отделе? Какой-то вшивый врач из Вашингтона в первый же день обнаружил слежку…

Голос по селектору прервал его:

– Разрешите обратиться, товарищ генерал…

– Кто это? – гневно спросил в микрофон хозяин кабинета.

– Брусько, начальник отдела секретной документации.

– Чего тебе?

– При осмотре сейфа покойного майора Незначного я обнаружил странную карту Америки и Канады, товарищ генерал. По-моему, на этой карте Незначный отмечал всех туристов, с которыми он работал последние годы…

Хозяин кабинета молча выдохнул воздух и печально покачал головой. Господи, с какими кретинами ему приходится работать!

– Зачем он отмечал их на карте? – устало спросил он в микрофон.

– Черт его знает, товарищ генерал. Может, хотел продать эту карту американцам. Разрешите заняться им подробней?

– Н-да… – вяло проговорил он. – Займитесь…

3

Через два часа в устланном вытертыми коврами кабинете начальника Лубянской тюрьмы полковник Орлов ознакомил представителя американского посольства Ларри Кугеля с обвинительными материалами по делу американской гражданки Вирджинии Вильямс. В серой папке с ботиночными шнурочками были фотографии встречи супругов Вильямс с ленинградскими «диссидентами» на Невском проспекте, «чистосердечные признания» самих этих «диссидентов» о том, какие материалы они передали при этой встрече Вильямсам и, наконец, фотографии пальто Роберта Вильямса и шубы Вирджинии – отпоротая подкладка и извлеченные из-под этой подкладки «антисоветские материалы». Читая эти материалы и разглядывая фотографии, Ларри Кугель понимал, что вина Вильямсов очевидна. И теперь нужно это дело как-то замять, спустить на тормозах и апеллировать к гуманности советских властей, чтобы пожалели женщину. В конце концов, всю вину можно свалить на Роберта Вильямса – он все равно погиб…

– Когда я смогу повидать госпожу Вильямс? – спросил он у полковника Орлова.

– Хоть сейчас, – ответил полковник и повернулся к начальнику тюрьмы: – Вызовите арестованную.

Через несколько минут ввели Вирджинию. Ни полковник Орлов, ни начальник тюрьмы не собирались покидать кабинет, и Кугель не настаивал на этом – все равно их разговор с Вирджинией будет прослушиваться и записываться скрытым магнитофоном. Он рассматривал эту женщину. Она совсем неплохо выглядит, несмотря на эти четыре дня заключения. Но трудно поверить, что эта такая домашняя, явно мягкая женщина была способна принимать участие в убийстве.

– Садитесь, – сказам Вирджинии полковник Орлов. – Вы просили свидания с представителем американского посольства. Пожалуйста, мы соблюдаем международные законы.

Кугель представился, показал Вирджинии свои документы, потом спросил:

– Вы хотите сделать какое-нибудь заявление?

– Хочу, – сказала Вирджиния. – Я утверждаю, что ни Роберт Вильямс, ни я не брали у этих диссидентов никаких материалов и мы понятия не имели о том, что находится в подкладке нашей одежды. Я думаю, что эти антисоветские материалы появились в нашей одежде потом, после ареста. Во всяком случае, их извлекли из одежды не в моем присутствии. Мало ли что можно было туда подложить! Алмазы, секрет атомной бомбы!…

«Н-да, – подумал Кугель, – она избрала далеко не лучшую тактику». Но вслух спросил:

– А почему в таком случае Роберт напал на офицера КГБ? Он же не знал об этих документах…

– Я уже объясняла им сегодня. Роберт воевал во Вьетнаме и был там контужен, но мы это скрыли в анкете – боялись, что нам не дадут из-за этого разрешение приехать в Россию. Но я уверена, что вы подтвердите им, что он был контужен во Вьетнаме. – Глазами она кричала, внушала Кугелю, чтобы они обязательно подтвердили это русским. – А когда мы приехали сюда, мы сразу увидели, что за нами установлена слежка. Он даже хотел тут же уехать обратно, но боялся, что это будет еще подозрительней. К тому же он был болен, с температурой. И когда нам устроили эту провокацию в Ленинграде, он мне сказал, что, если нас арестуют, он живым в руки не дастся. Я думаю, если вы запросите Вашингтон, вам пришлют документы, что Роберт был контужен во Вьетнаме, и вы покажете эти документы русским…

И снова ее глаза обжигали Ларри Кугеля какой-то настойчивой требовательностью, приказом. Да, подумал Кугель, странная женщина. И странная форма защиты – ведь судить будут не покойного Вильямса, а ее. И даже если этот Роберт Вильямс воевал во Вьетнаме, зачем русским подкладывать ему в одежду антисоветские документы? Ерунда! Наверняка Роберт Вильямс сам связался с этими диссидентами. Тем более, если его контузило во Вьетнаме взрывом русской гранаты или русского снаряда. Хотел насолить Советам, это ясно. Вот негативная сторона нашей свободы, подумал Кугель. Немыслимо вообразить, чтобы советский человек сам, по своему почину, без приказа КГБ летел в чужую страну и устраивал там антиправительственные акции. А американцы летают куда угодно, делают что хотят, а потом выручай их то из турецких тюрем, то из советских! Вот как эту женщину. Да, нужно что-то придумать для нее, нужно подсказать ей другую версию защиты. Но какую?

– Я думаю, Вирджиния, – сказал он, – что вы недостаточно хорошо знали своего мужа. Ведь вы познакомились с ним недавно, не так ли? Если он воевал во Вьетнаме, значит, у него могли быть какие-то свои счеты с русскими, о которых вы не знали. И не исключено, что он действительно взял у этих диссидентов какие-то материалы, вшил их в свое пальто и в вашу шубу, а вы об этом ничего не знали, вы понимаете? – Теперь его глаза пытались внушить ей эту версию: она ничего не знала, во всем виноват ее погибший муж. – Очень благородно с вашей стороны защищать его, но он уже все равно погиб, вы понимаете?! Боясь разоблачения, он поступил слишком вспыльчиво, тем более при его контузии, но вы об этих документах ничего не знали, вы меня понимаете?

Вирджиния смотрела ему в глаза. Она понимала его. Похоже, ничего больше они оба не смогут сказать друг другу в присутствии полковника Орлова и начальника тюрьмы. И она даже не может назвать ему имена Мак Кери и Даниела Дж. Купера.

– Во всяком случае, – продолжал Ларри Кугель, – вы не должны отчаиваться. Американское правительство примет все меры для вашего освобождения. Мы уверены, что советская сторона проявит гуманность по отношению к женщине, которая оказалась жертвой неуравновешенного характера своего мужа.

– Мне сказали сегодня, что меня посадят минимум на три года.

– Вы должны проявить терпение, Вирджиния. Мы примем все меры, чтобы сократить этот срок. Мы будем настаивать, чтобы вас защищал наш защитник. Я полагаю, советская сторона нам в этом не откажет, – повернувшись к полковнику Орлову, закинул удочку Ларри Кугель. – Как вы считаете, господин Орлов?

– Это не в моей компетенции… – ответил полковник, твердо зная, что еще ни одному иностранному, а тем более американскому, адвокату не было позволено вести защиту в советском суде. Иначе что это был бы за суд, усмехнулся про себя полковник.

Кугель поднялся, явно собираясь прощаться. Спросил напоследок:

– Вирджиния, у вас есть какие-нибудь просьбы? Я вам принес передачу, американские продукты из посольства. Передачу проверят и, я надеюсь, отдадут вам. Что вам передать в следующий раз?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Что-нибудь питательное. Мне кажется… мне кажется, что я беременна… – добавила Вирджиния смущенно.

Полковник Орлов настороженно повернул к ней лицо, а Кугель просиял:

– О, это другое дело! Это замечательно! Что же вы мне сразу не сказали, Вирджиния? Я уверен, что советская сторона проявит гуманность к беременной женщине! Это меняет все дело!…

…В камере Вирджиния упала на пол и разрыдалась – второй раз за сегодняшний день. Тут же открылось крохотное окошко в двери, и надзиратель сказал снаружи:

– Встать! Лежать на полу запрещено! Примите передачу…

И сквозь окошко-«кормушку» бросил в камеру бумажный пакет – передачу Ларри Кугеля. Упав на цементный пол, пакет лопнул, из него плеснуло на пол разлившееся молоко, и по этой луже молока покатились оранжевые флоридские апельсины – призраки прошлой жизни.

Утерев слезы, Вирджиния подняла один из апельсинов, но тут дверь камеры распахнулась, два дюжих надзирателя подхватили ее под мышки и опять потащили по коридору, по лестнице – не на допрос, а в тюремную медсанчасть. Вызванный полковником Орловым гинеколог прямо при нем, при Орлове, осмотрел Вирджинию, но сказал, что на такой ранней стадии ни один врач визуально определить беременность не может, а для анализа мочи на беременность нужен дефицитный немецкий препарат «гравимун». «Ладно, плевать! – по-русски сказал врачу полковник. – Обойдемся без анализов…»

4

Поезд шел на юг, к Ялте. Уже четвертый день Ставинский мотается по железным дорогим России, меняет поезда и вагоны. Поначалу его гнал из Москвы простой животный страх за свою жизнь, и он ездил только в общих вагонах, набитых простым людом. Здесь пахло потом, кирзовыми солдатскими сапогами, нестираным бельем. В открытых купе сидели на горшках дети, а рядом за столиком или просто на вагонной лавке их родители ели вареную картошку с луком и селедкой. Но только в такой толпе, в гуще людей чувствовал Ставинский хоть какую-то относительную безопасность. Вряд ли КГБ будет искать его в таких вагонах, скорей в мягких, купированных. Впрочем, конечно, если начнут искать, то будут искать везде, не помогут ни эта еще робкая щетина на щеках, ни телогрейка, которую он купил на какой-то станции, чтоб не отличаться от пассажиров общих вагонов своей болгарской дубленкой. И все-таки на верхней полке общего вагона, под пыльным суконным одеялом и серой простыней, на ватной железнодорожной подушке было спокойней, чем в отдельном купе, где страх выел бы сердце, печенку и всю душу. А здесь этот страх заглушают постоянные разговоры пассажиров на нижних полках – за четыре дня Ставинский узнал о стране больше, чем если бы прожил в Москве целый год. Отпускники из Заполярья и Сибири ехали на юг вдогонку за теплым солнцем и охотно рассказывали своим соседям о больших северных заработках, которые все равно уходят неизвестно куда, потому что водка стала в два раза дороже и даже питьевой спирт стоит уже не 5.98, как несколько лет назад, а целых 12! Мяса нет, а есть только мороженая оленина. Уральская семья, которая везла свою полуслепую девочку в Одессу, в знаменитую филатовскую глазную больницу, рассказывала, что на Урале уже пятый год карточная система…

И Ставинский вспоминал американские супермаркеты, заваленные мясом и птицей, сырами и колбасами, овощами и фруктами, соками и деликатесами! Вспоминал, как шесть лет назад он ходил с дочкой по Вене, застывая на каждом шагу у очередной витрины, где были невиданные в России колбасы и еще черт знает какие мясные деликатесы, которым в России и названий-то нет. Поесть мяса досыта – какая простая и трудноосуществимая для России мечта. Когда-то, кажется, в семнадцатом веке, вспомнил Ставинский из школьной истории, даже мясные бунты были в Поволжье, но теперь нет ни мяса, ни бунтов, утихомирили Россию большевики. Кретин, зачем он вернулся сюда, что за блажь, что за идиотизм была вся эта шестилетняя ностальгия?! Стоит провести один день в общем вагоне любого поезда в России, как от запаха потных портянок и распирающей желудки картошки испаряется любая ностальгия, ети ее в душу в мать! Идиот, безумный идиот, ты мечтал вернуться в свою молодость, вернуться в себя самого десятилетней давности, но вот ты вернулся, сбылась мечта идиота – и что? Ты в капкане. И лучший способ выбраться из него – это просто сейчас, сию минуту выйти в тамбур вагона и броситься под колеса поезда… Трус, авантюрист, казнил себя Ставинский, давай решайся, все равно – кому теперь нужна твоя жизнь? Ты уже похоронил себя однажды, когда осел в Портланде простым зубным техником, потом ты похоронил себя на кладбище в Нью-Джерси, ну так похорони теперь себя в России – похорони уже действительно, наконец!

Ну конечно, он не бросился под поезд. Он был обычным человеком, не более храбрым, чем любой простой смертный. И максимум, на что он был способен, – это запереться в туалете вагона и под стук колес биться (но не очень больно) головой об стенку, рыдать и называть себя мудаком и идиотом…

Но на третий день страх перед арестом притупился и уже не подхватывал его неожиданно с полки, не заставлял нетерпеливо дожидаться ближайшей станции, чтобы сменить поезд и маршрут своего бегства. Нет, он не осмелел и не простился с этим страхом, просто он привык к нему, как привыкает человек к своей болезни, даже к смертельной, как привыкает раненый к осколку в позвоночнике… И тогда он решил ехать в Ялту, к этой «всегда любящей его тете Оле» – связной с Мак Кери. Пусть они вытаскивают его отсюда немедленно, пусть выкрадут его, спрячут в трюме любого иностранного парохода и будут хоть неделю, хоть месяц везти через Босфор и Дарданеллы – он выдержит! Да, в Ялту! Немедленно! Пока его не засекли, пока никто его не арестовал и не опознал…

И на какой-то предуральской станции Ставинский с хабаровского поезда пересел на симферопольский и теперь ехал на юг, к теплу, к морю, к «тете Оле». Но чем больше отпускал страх, тем чаще приходили мысли о Вирджинии. Что с ней? Неужели ее пытают в КГБ, а она не выдала его? Или она сыграла перед гэбэшниками, что они убили ее мужа Роберта Вильямса, и гэбэшники, извинившись, выпустили ее, и она уже в Америке? Тогда он спасен или почти спасен… Но как узнать? Конечно, у той же «тети Оли» – пусть эта «тетя» будет ругать его, что он без спросу явился в Ялту, но он должен выяснить, на каком он свете – уже на том или еще на этом…

Милая Вирджиния! Конечно, они уже отпустили ее: такой скандал, международный скандал – убили американского туриста! Наверняка американское правительство заявило Советскому Союзу протест, может быть, даже сам Рейган лично звонил Брежневу, что ему стоит?! Конечно! А он, идиот, трясется тут от страха, четвертый день на колесах, в этих вонючих вагонах, а ведь скорей всего Вирджиния уже дома, в Америке, и КГБ никого не ищет – ни подлинного Юрышева, который еще числится в отпуске, ни его, Ставинского, который шесть лет назад уехал себе из СССР, эмигрировал с дочкой и живет с тех пор в США. И – все нормально, все еще не так страшно, говорил себе Ставинский. Если бы КГБ действительно тебя искал, то давно бы нашел, а раз не нашел, значит – и не ищет и не думает искать! Живучий ты, Ставинский, живучий! Похороненный в Нью-Джерси, убитый выстрелом в голову в Шереметьевском аэропорту – сидишь себе в этом грязном вагоне-ресторане поезда Иркутск – Симферополь, пьешь разбавленное жигулевское пиво, давишься холодными макаронами по-флотски, но – живешь! И значит – будешь жить, черт тебя подери!…

Так, от страха к надежде и снова от надежды к отчаянию, метало душу Ставинского в так называемых поездах дальнего следования. За окнами этих поездов были то хмурые заснеженные русские леса, то черно-белые сиротные поля, то низкое свинцовое небо зимних снегопадов, то красное морозное солнце. Своим казарменным бытом общие вагоны поездов больше напоминали какой-то движущийся лагерь, который кочует по необъятной России от одной стенки с колючей проволокой до другой, от западных границ до восточных. В его общих вагонах-бараках люди спят и пьют, рассказывают анекдоты и тихо матерят колхозы и начальство, в тамбурах отпускники-солдаты тискают прыщавых девок, а на остановках все пассажиры общих вагонов с молчаливой ненавистью разглядывают модно одетых во все импортное пассажиров двух привилегированных мягких вагонов – эти пассажиры прогуливаются по перрону вдоль общих вагонов, высматривая тут молоденьких смазливых пассажирок, и зазывают их в свои купе…

И уже знал Ставинский, понял, додумался на вагонной полке и за столиком в вагоне-ресторане, что вся его ностальгия по России была тоской привычного лагерника по своему лагерю, в котором он был когда-то не простым зеком, а привилегированным. Потому что работал тогда не на заводе и не в колхозе, а на телевидении – так сказать, в лагерной самодеятельности. Быть привилегированным – вот и вся твоя ностальгия, Ставинский, говорил он себе с издевкой. Из-за этого ты даже по лагерю тосковал, идиот!…

Между тем по случаю появления пива на очередной станции Бурсак в вагон-ресторан ввалилась подвыпившая компания сельской молодежи. У одного из парней был в руках транзисторный радиоприемник «Спидола». Приемник гремел явно заморским джазом. Ставинский с неудовольствием подвинулся, когда эти парни заняли два свободных места за его столиком и еще два столика рядом. Он уже знал, что сейчас будет: сейчас они возьмут два ящика пива на семерых, потом втихую от официанта разольют по стаканам принесенную с собой водку или самогон, тут же закрасят ее пивом и будут пить, орать и материться до следующей станции. Там они выйдут и пересядут в вагон-ресторан встречного поезда, чтобы вернуться на свою станцию Бурсак. А на следующей станции или через одну в вагон-ресторан ввалится очередная компания любителей пива…

«Говорит Ливерпуль, – вдруг сообщил по-английски радиоприемник за спиной у Ставинского. Ставинский был уверен, что парни немедленно выключат радио, поскольку джаз кончился. Но компания парней не обращала на диктора никакого внимания, они продолжали говорить о чем-то своем, кто-то рассказывал о какой-то сельской драке, а приемник продолжал вещать по-английски в уже привычной для Ставинского раскованной манере западных радиодикторов: – Никто не передает столько музыки, сколько Ливерпуль, родина «битлов». Но сейчас минута пикантных новостей. Американская газета «Балтимор ивнинг сан» сообщает, что отец Джона Хинкли собирается подать в суд на правительство, поскольку, по его мнению, его сынок плохо чувствует себя в тюрьме и переутомился от постоянных допросов. Джона Хинкли, который стрелял в американского президента Рейгана, допрашивают уже несколько месяцев, и, как сказал его отец, «это измотает кого угодно!». В Вене арестован сотрудник австрийской полиции. Ему предъявлено обвинение в шпионаже в пользу Румынии. В Москве, в международном аэропорту Шереметьево, четыре дня назад были убиты офицер КГБ Незначный и американский турист Роберт Вильямс из штата Мэриленд. Роберт Вильямс проводил в Москве свой медовый месяц с голливудской актрисой Вирджинией Парт. Сегодня агентство ЮПИ сообщило, что за участие в убийстве советского офицера КГБ жена убитого Вильямса, которая пыталась защитить своего мужа, предстанет перед советским судом. По слухам, советские власти намерены приговорить ее к трем годам заключения и посадить в один из советских лагерей. Американскому адвокату отказано принять участие в суде. Спрашивается, какой черт понес Вильямсов проводить медовый месяц в России, когда «Юнайтед Эйрлайнз» предлагает молодоженам сказочное путешествие на райские острова Карибского моря, и всего за 399 фунтов в неделю! Всего 399 фунтов – и к вашим услугам бесплатная машина, бесплатные завтраки и ужины, и никакого КГБ вокруг! Пользуйтесь услугами «Юнайтед Эйрлайнз»!… А сейчас передаем вашу любимую песенку "Встреть меня за углом"…»

И снова запел, заиграл джаз, и парни сделали музыку погромче, но теперь уже Ставинский не слушал этот приемник. Он сидел оглушенный. Вирджиния в тюрьме! И она не выдала его, Ставинского!…

5

До Ялты Ставинский не доехал. На следующее утро он сошел с поезда в Краснодаре, столице Кубани. Здесь было тепло, плюс восемь по Цельсию, и теплое осеннее солнце заливало пустынную привокзальную площадь.

В вокзальном туалете Ставинский побрился электрической бритвой «Нева», переоделся в рубашку и костюм, который «подарила» ему камера хранения Ярославского вокзала в Москве, а уже ненужную ему телогрейку сунул поглубже в мусорный ящик. Сдав чемодан в камеру хранения, он вышел на привокзальную площадь. Тихий и по-южному сонный город лежал перед ним. В ожидании пригородного поезда дремали на скамейке колхозницы в ситцевых платочках, придерживая в ногах мешки с купленным в городе хлебом. У закрытого пивного ларька мужик торговал жареными семечками.

Ставинский сел в троллейбус и поехал в центр. Он был в Краснодаре лет десять назад и смутно помнил, что где-то в центре есть большой универмаг с радиоотделом. Впрочем, такие универмаги есть в каждом городе. По дороге к центру троллейбус заполнялся пассажирами, в основном женщинами, и первое, что бросилось в глаза, – их высокие прически. У всех женщин были пышные, крашенные в пепельно-желтый цвет букли, похожие на еврейские халы. Даже водительница троллейбуса – пышногрудая кубанская казачка – сидела в своей кабине с такой вот золотисто-рыжей халой на голове. Кажется, это называется «перманент», вспомнил Ставинский. Когда кондукторша объявила «Проспект Ленина», Ставинский увидел на противоположной стороне улицы трехэтажное здание местного универмага и вышел из троллейбуса. Посреди проспекта, разделяя лево- и правостороннее движение, тянулась широкая аллея с высокими кубанскими тополями и яркими осенними цветами на клумбах. На скамейках сидели бабушки с детскими колясками и студенты с книгами. Через каждые сто метров стояли огромные щиты с портретами Брежнева и призывами: «Дадим стране кубанский миллион тонн риса!», «Пятилетку – в четыре года!», «Вперед, к победе коммунизма!» и т.п.

В универмаге на первом этаже стояла длинная шумная очередь за эмалированными кастрюлями. Но на втором этаже, в отделе радиотоваров, было пусто. На полках громоздились цветные телевизоры «Рубин» и «Темп» и тяжелые приемники «Рига-10».

– А «Спидолы» нет? – спросил Ставинский у сонной продавщицы.

– Еще чего! – сказала она.

«Спидола» – небольшой компактный транзисторный радиоприемник – всегда была дефицитом, ничего не изменилось за шесть лет, подумал Ставинский.

– А «Рига-10» с короткими волнами?

– С короткими… Будете брать?

– Буду.

– В кассу 144 рубля.

Держа за ручку пятикилограммовый радиоприемник, Ставинский вышел из универмага. Через тридцать минут троллейбус вывез его на окраину города, к парку культуры и отдыха. В парке аллеи были засыпаны осенней листвой, эти листья хрустели под ногами. На скамейках сидели застывшие влюбленные парочки. Чуть ли не у каждой такой парочки был магнитофон или радиоприемник, настроенный на зарубежную музыку. Носить с собой радиоприемник стало у советской молодежи такой же модой, как у черных на 42-й в Нью-Йорке, усмехнулся про себя Ставинский. Из-за незнания английского языка многие даже радиорекламу джинсов и гамбургеров принимали за современную джазовую музыку. Ставинский шел в глубину парка мимо этих целующихся пар, как от одной радиостанции к другой. В глубине парка перед ним открылась серо-сонная тихая река Кубань. Ставинский выбрал себе скамейку на открытом пустынном месте. Если кто-то приблизится к нему, он успеет переменить волну своего приемника, а пока… Он включил «Ригу-10» и стал искать «Голос Америки», Би-би-си, «Немецкую волну» и «Свободу». Эти зарубежные радиостанции, работающие на русском, украинском и других языках специально для слушателей в Советском Союзе, обычно передают куда больше новостей, связанных с СССР, чем другие западные станции. Через полчаса Ставинский был в курсе всех последних событий в мире: Лех Валенса призвал профсоюзы свободного мира поддержать «Солидарность» и усилить продовольственную помощь бастующей Польше, в Англии вышла из печати книга бывшего заместителя директора британской военно-морской разведки Джона Мура, в которой он пишет, что Советский Союз располагает сейчас крупнейшим в мире подводным флотом и самым большим флотом кораблей-миноукладчиков, Брежнев собирается с визитом в Бонн, правительство Западной Германии заявило, что подписание контракта о доставке в Германию советского газа укрепит экономические связи Германии и Советского Союза, Центральный Комитет Польской Коммунистической партии собирается на следующей неделе обсудить решительные меры по прекращению хаоса в стране и развала экономики.

И – наконец! –

«Сегодня в Москве состоялся суд над американской гражданкой Вирджинией Вильямс. Советские власти обвинили Вирджинию Вильямс в попытке вывезти из СССР материалы «самиздата» и участии в вооруженном сопротивлении сотрудникам КГБ при проверке их багажа в Шереметьевском аэропорту. Как уже сообщалось, во время этого инцидента были убиты один офицер КГБ и муж Вирджинии Вильямс, американский зубной врач Роберт Вильямс. Во время встречи с представителем американского посольства в Москве госпожа Вильямс сообщила ему, что она беременна. Несмотря на это, американскому адвокату было отказано в праве защищать американскую гражданку, суд проходил при закрытых дверях, иностранных корреспондентов на заседание суда не допустили.

По сообщению американского посольства в Москве, суд приговорил госпожу Вирджинию Вильямс к трем годам заключения. Западные советологи расценивают этот процесс, как предупреждение иностранным туристам, многие из которых, приезжая в Советский Союз, пытаются войти в контакт с еврейскими активистами и диссидентами.

Мерано. На турнире в Мерано Виктор Корчной сдал восемнадцатую партию Анатолию Карпову, и, таким образом, Анатолий Карпов сохранил свой титул чемпиона мира…»

Ставинский выключил приемник. Вирджиния беременна! Его жена и его ребенок – в тюрьме, в советской тюрьме! Он знал, что это значит! Это значит, что, как только она родит, ребенка отнимут и отправят в детдом. Нет! Только не это! Только не это!!! Конечно, американское посольство будет, наверно, просить кремлевские власти отпустить беременную женщину досрочно, но плевали в Кремле на эти просьбы, они прекрасно знают, что из-за какой-то голливудской статистки Белый дом не будет поднимать шум. В лучшем случае, какая-нибудь западная феминистская организация пошлет Брежневу слезную или грозную петицию. И тем все кончится. Картер даже американских заложников не сумел вытащить из Тегерана, пока Хомейни сам их не отдал. Да что там говорить! Одним из самых больших потрясений Ставинского в Америке было открытие, которое он сделал чуть ли не в первую же неделю своей жизни в США. Оказалось, что американцы боятся Советов. Америка, та самая Америка – пугало для каждого советского ребенка, неотвратимым нападением которой оправдывают в России милитаризацию и военные расходы, догнать которую мечтали все советские руководители от Сталина до Хрущева и Брежнева, – эта самая великая и богатая Америка панически боится русских. Так можно ли ждать, что они будут ссориться с русскими из-за какой-то Вирджинии, даже если она беременна! Нет, горько подумал Ставинский, «спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Он огляделся. Вокруг было пусто и тихо. Серая Кубань лениво текла вдоль пологих, засыпанных осенней листвой берегов. Где-то в стороне квакали лягушки. Теплое осеннее солнце блестело в речной воде. А там, в Москве, в тюрьме его жена и его ребенок.

Ставинский встал, держа в руке этот уже не нужный ему радиоприемник. Он принял решение. Единственно возможное решение: спасение утопающих – дело рук самих утопающих! Ставинский размахнулся и швырнул приемник в реку. Приемник шлепнулся в воду и затонул мгновенно.

Через час в Краснодарской публичной библиотеке в отделе медицинской литературы он нашел то, что ему было нужно, – литературу о ретроградной амнезии. «Труды Московского психоневрологического института». Все-таки ему пригодились те три курса медицинского института, куда когда-то заставила его пойти мама. В статье доктора медицинских наук Леонида Дондыша «Сотрясения мозга и их последствия» он читал:

«В результате сотрясения мозга нарушаются функции нервной деятельности. В большинстве случаев наблюдается кратковременная неполная или даже абсолютная потеря сознания… Когда больной выходит из бессознательного состояния, обнаруживаются головная боль, тошнота, рвота, головокружение и ретроградная амнезия, т.е. потеря памяти. Больной не помнит, что с ним было, не помнит обстоятельств, введших его в травму. Нередко на длительное время забывает обстоятельства многих жизненных эпизодов, предшествовавших травме, дезориентирован в месте, времени и пространстве. В зависимости от степени и тяжести травмы память может восстанавливаться немедленно по выходе из состояния травмы, в течение нескольких часов, через несколько дней или не восстанавливаться годами. К сожалению, мировая медицина еще не имеет аппаратуры для определения глубины ретроградной амнезии или ее лечения. Даже если электроэнцефалограммы, рентген головы и внутренних органов и анализы крови не показывают серьезных нарушений и травм головного мозга, больной может месяцами страдать амнезией, и задачей лечащего персонала является создание условий для его общего выздоровления, привлечение близких, родственников и друзей больного, которые своими рассказами и напоминаниями могут способствовать восстановлению памяти. Лечение: от головной боли – внутривенно глюкозу с хлористым кальцием, сернокислую магнезию, витамины В1, В6 внутривенно и внутримышечно. Литература: Д. Федотов «Психозы после травм головного мозга», Д. Шефер «Лечение травм головного мозга»…»

Ставинский до вечера просидел в библиотеке над книгами по ретроградной амнезии и учебниками клинической оториноларингологии. «При опухолях на голосовых связках, – читал он, – необходимо хирургическое вмешательство, но операции приводят к изменению длины голосовых связок, что, в свою очередь, ведет к полному или частичному искажению голоса и так называемой хрипоте…»

В тот же вечер поездом Ростов – Москва Ставинский выехал в Москву.

В Москве, в камере хранения Ярославского вокзала, он получил рюкзак Юрышева и укатил в Киров.

Утром поезд прогромыхал через мост над замерзшей Вяткой, и Ставинский увидел сквозь вагонное окно, что вдоль берега реки над прорубленными во льду полыньями густо сидят рыбаки. За их спинами курились дымом огоньки рыбацких костров.

6

DEPARTMENT STATE Washington, D.C. 20520

22 ноября 1981 г. Вашингтон

Господину Даниелу Дж. Куперу

начальнику русского отдела CIA, Вашингтон, Д.С.

Уважаемый господин Купер,

в связи с Вашим интересом к делу арестованной в Москве американской туристки г-жи Вирджинии Вильямс посылаю Вам копию отчета сотрудника нашего посольства в Москве г-на Ларри Кугеля, который был представителем нашего посольства на заседании суда по делу г-жи Вирджинии Вильямс в Москве вчера, 21 ноября с.г.

Полагаю, что спешка в проведении этого суда вызвана обычным нежеланием Советской Стороны допустить приезд в Москву американского адвоката для защиты обвиняемой или предъявления в суд материалов об участии г-на Роберта Вильямса во вьетнамской войне, на чем настаивала обвиняемая при ее первой встрече с господином Кугелем. У меня лично вызывает удивление ее настойчивость в затребовании таких документов, поскольку на наш телефонный запрос Министерство обороны сообщило, что в списках участников войны во Вьетнаме г-н Роберт Вильямс не числится.

Если поездка супругов Вильямс в Москву каким-либо образом связана с работой CIA в СССР, Вам надлежит незамедлительно представить по этому делу доклад в Госдепартамент.

С уважением Ричард Малвик, помощник государственного секретаря

Приложение: текст отчета г-на Ларри Кугеля о суде над г-жой Вирджинией Вильямс, состоявшемся в Москве 21 ноября 1981 г.

Из отчета г-на Л. Кугеля

…21 ноября 1981 года, в 9 часов утра, в Москве сотрудник Министерства иностранных дел СССР г-н А. Власов телефонным звонком уведомил меня о том, что суд над гражданкой США г-жой Вирджинией Вильямс состоится сегодня же, в 12 часов дня в помещении Московского городского суда, и я, либо другой представитель американского посольства, можем присутствовать на суде в качестве наблюдателя.

На мой вопрос, может ли американское посольство прислать в суд своего адвоката или юрисконсульта посольства для защиты г-жи Вирджинии Вильямс, господин А. Власов сообщил мне, что суд назначил г-же Вильямс советского защитника г-жу Лидину Людмилу Борисовну.

Прибыв к 12 часам дня в Московский городской суд, я обнаружил, что здание суда охраняется милицией. Пытавшимся попасть на заседание суда корреспондентам «Вашингтон геральд» Джакобу Стивенсону, Ассошиэйтед Пресс Дженифер Роналс, Рейтер Морису Зингеру и др. доступ в здание суда был воспрещен, а меня впустили в суд только после тщательной и длительной проверки документов.

До начала судебного заседания мне разрешили встретиться с защитницей г-жи Вильямс членом Московской городской коллегии адвокатов г-жой Лидиной. Я поставил ее в известность о том, что ее подзащитная беременна и это обстоятельство следует использовать при ее защите. Но адвокат Лидина практически не стала со мной разговаривать, заявив: «Ваша дамочка симулирует беременность, но эти штучки в нашем суде не пройдут. Я считаю, что ее вина полностью доказана, и она может рассчитывать только на гуманность советского суда!» Как выяснилось, г-жа Лидина впервые познакомилась со своей подзащитной уже в суде и беседовала с ней не больше пяти минут в присутствии начальника конвоя, доставившего г-жу Вильямс из тюрьмы.

Само заседание суда было явной инсценировкой и длилось ровно 17 минут. Судья Петрухина зачитала обвинительное заключение и, поскольку ни один из свидетелей обвинения в суд не явился, удостоверила, что письменные показания этих свидетелей подшиты к делу и участники процесса с ними знакомы. Вслед за этим прокурор Ксанчук заявил, что вина гражданки США г-жи Вирджинии Вильямс в преступлениях, предусмотренных статьями 17-66, 70 и 193 Уголовного кодекса Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, полностью доказана материалами дела и свидетельскими показаниями, тщательно проверенными судом. По вышеназванным статьям г-жа Вильямс обвиняется в пособничестве террористическому акту, совершенному ее ныне покойным мужем Робертом Вильямсом, в антисоветской агитации и пропаганде, выразившейся в получении и сокрытии с целью вывоза за границу антисоветских материалов, а также в применении насилия к должностным лицам, пытавшимся в аэропорту Шереметьево пресечь ее преступные действия. И хотя, отметил в своем выступлении прокурор, предъявленные г-же Вильямс обвинения могут по совокупности повлечь за собой смертную казнь, он просит суд преподать зарвавшейся американской гражданке урок социалистического гуманизма, осудив ее к лишению свободы сроком на три года с отбытием наказания в исправительно-трудовой колонии усиленного режима…

Получив слово для защиты, г-жа Лидина поблагодарила прокурора за проявленную к ее подзащитной человечность и подчеркнула, что, как советский человек, она с возмущением относится к преступлениям, совершенным г-жой Вильямс, хотя та и не признает себя виновной. Г-жа Лидина попросила суд не выходить за пределы наказания, предложенного прокурором, и извинилась за свою подзащитную, которая, по ее словам, не понимает, что добиться облегчения своей участи она может не запирательством, а только чистосердечным признанием перед советским судом.

На основании того, что г-жа Вильямс плохо говорит по-русски, а по-английски суд не понимает, судья Петрухина лишила г-жу Вильямс права выступить с последним словом. Мое предложение быть переводчиком было отвергнуто судьей Петрухиной на том основании, что суд не может проверить адекватность сказанного г-жой Вильямс моему переводу.

После этого судья и народные заседатели удалились в совещательную комнату, откуда вернулись через четыре минуты, и судья Петрухина зачитала приговор. Г-жа Вирджиния Вильямс приговорена к той мере наказания, о которой просил прокурор. Несмотря на мое настоятельное требование, суд отказал мне в свидании с госпожой Вирджинией Вильямс. Из зала суда ее вывели под конвоем и увезли в московскую пересыльную тюрьму на Красной Пресне…

7

В Кирове уже стояли морозы – минус 12° по Цельсию. Заснеженный одноэтажный город даже внешне выглядел голодной казармой. В продовольственных магазинах было абсолютно пусто – ни мяса, ни колбас, ни молока, ни сыра. Только буханки черного, сырого, будто тюремного, хлеба, макароны и дешевые рыбные консервы – треска и кильки в томатном соусе. В винном отделе – дешевые портвейны и дорогая восьмирублевая «Стрелецкая» водка. Ставинский купил бутылку водки, две банки консервов и буханку хлеба, а в промтоварном магазине – топор, удочку и несколько рыболовных крючков. Еще в поезде он переоделся во все юрышевское – потертую меховую куртку, свитер, ватные брюки и меховые охотничьи сапоги – и теперь мало чем отличался от тех рыбаков, которые сидели на Вятке, добывая рыбу не столько ради рыбацкого удовольствия, сколько по необходимости хоть чем-то кормить семьи.

По заснеженной Советской улице Ставинский отправился вниз, к реке. Мимо него по мостовой на равных правах с грузовиками катили сани и телеги, запряженные лошадьми. Заиндевевшие лошади дышали морозным паром, возницы одергивали их громкими криками, замешанными на густом русском мате, и лениво отгоняли от саней местных мальчишек. Мальчишки, привязав к валенкам коньки «снегурки», норовили ухватиться железной палкой с крюком на конце за борт саней или телег, чтобы прокатиться вверх по круто поднимавшейся улице. А вниз, к реке, они с гиканьем и свистом катили сами – на коньках, на санках – и с разгону скатывались по крутому берегу на заледенелую реку…

Ставинский, поскальзываясь, спустился к реке и пошел вдоль берега по протоптанной в снегу тропе – за спинами сидевших на реке рыбаков, мимо их костров – все дальше и глубже в прибрежный подлесок. Наконец он нашел то, что искал, – безлюдное укромное место у заброшенной, затянувшейся ледком полыньи. На берегу были присыпанные снегом следы вчерашнего или позавчерашнего костра. Ставинский пробил топором тонкий лед полыньи, забросил в темную воду удочку без наживки, укрепил эту удочку юрышевским рюкзаком и каким-то оледенелым камнем и приступил к главной цели своей затеи: собрал несколько веток сушняка и развел костер на старых углях. Теперь со стороны он выглядел заправским рыбаком – точно таким, как десятки других на этом берегу. С тем только отличием, что, настороженно озираясь по сторонам, он периодически извлекал из чемодана, на котором сидел у костра, подброшенные ему автоматической камерой хранения вещи и сжигал их дотла в своем костре: сначала все документы на имя Романова и Розова – два паспорта, две трудовые книжки, два военных билета, диплом об окончании Саратовского медицинского института. Пепел нужно было старательно размешать, разбить сухой палкой, поскольку, даже сгорев, документы сохраняли вид книжек. Справившись с этим, Ставинский передохнул и выпил водки. Все. Путь назад отрезан, теперь при нем только документы Юрышева, теперь он – Юрышев Сергей Иванович, помощник начальника Генерального штаба Советской Армии. Осталось сжечь деньги, импортный венгерский костюм, рубашки, дубленку, а самое главное – «потерять» все юрышевские знания и юрышевскую память. Осталось получить сотрясение мозга и ретроградную амнезию. А имитировать юрышевскую хрипоту можно было и без операции на голосовых связках.

8

НАЧАЛЬНИКУ УПРАВЛЕНИЯ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ МИЛИЦИИ ГОРЬКОВСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ полковнику милиции Горбункову И.Р.

РАПОРТ

25 ноября 1981 года в 19 часов 30 минут, на участке Киров – Котельнич, неподалеку от станции Выстриги, пассажир поезда № 78 Киров – Москва гражданин ЮРЫШЕВ Сергей Иванович устроил дебош в вагоне-ресторане. Находясь в нетрезвом состоянии, Юрышев требовал у официанта пиво и шампанское, которых не было в буфете вагона-ресторана, затем матерно оскорбил солдат-отпускников, которые пытались его утихомирить. В связи с этим дебошем директор вагона-ресторана гр. Квинихидзе запретил буфетчику ресторана продавать гражданину Юрышеву С.И. водку. Пригрозив всем, что водку он все равно найдет, гр. Юрышев С.И. открыл дверь вагона № 6 и на ходу выпрыгнул из поезда, что заставило бригадира поезда тов. Тимофеева П.О. остановить поезд в 19 часов 52 минуты. Гражданин Юрышев С.И. был подобран поездной бригадой и пассажирами в бессознательном состоянии и этим же поездом доставлен в медпункт железнодорожной станции Котельнич. При обыске, произведенном бригадиром поезда тов. Тимофеевым в присутствии пассажиров, у пострадавшего были обнаружены паспорт, военный билет и служебное удостоверение на имя полковника Генерального штаба Советской Армии Юрышева Сергея Ивановича, а также деньги в сумме 218 рублей. В связи с высоким служебным положением пострадавшего он незамедлительно помещен в хирургическое отделение 1-й городской больницы г. Котельнич. О его пребывании в больнице я незамедлительно сообщил военному коменданту города Котельнич майору Криворукову Д.М.

Начальник Котельнического линейного отделения Управления железнодорожной милиции Горьковской железной дороги

капитан милиции Зарубин П.С.

Котельнич, 25 ноября 1981 г.

22 часа 15 минут

ДЕЖУРНОМУ ПО ГЕНЕРАЛЬНОМУ ШТАБУ генерал-майору Овчаренко Л.Т.

СРОЧНО Военной спецсвязью

ТЕЛЕФОНОГРАММА

В связи с Вашим приказанием, поступившим телефонограммой № 217-С, докладываю:

Полковник Юрышев С.И. переведен в отдельную палату хирургического отделения 1-й городской больницы г. Котельнич. По заключению врачей, полковник вышел из бессознательного состояния, но в результате полученного при падении сотрясения мозга страдает ретроградной амнезией, т.е. полной потерей памяти. Несмотря на это, согласно Вашему приказу, для сохранения государственных и военных тайн, известных Юрышеву, мной обеспечена круглосуточная военная охрана его палаты. В связи с тяжелым состоянием больного (рвота, головные боли, головокружения, перелом правой руки и травма нижней челюсти) врачи считают, что транспортировка его в Москву может быть произведена только через 2-3 дня.

Военный комендант города Котельнич

майор Криворуков Д.М.

Котельнич, 26 ноября 1981 г. 0 часов 55 минут

НАЧАЛЬНИКУ ЦЕНТРАЛЬНОГО ВОЕННО-МЕДИЦИНСКОГО УПРАВЛЕНИЯ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР

генерал-полковнику медицинской службы

Комарову Ф.И.

ПРИКАЗ № 89/762

В связи с несчастным случаем, происшедшим с помощником начальника Генерального штаба полковником ЮРЫШЕВЫМ С.И., выпавшим из поезда и находящимся в связи с полученными травмами в городской гражданской больнице № 1 города Котельнич, ПРИКАЗЫВАЮ:

Незамедлительно организовать перевод и транспортировку полковника Юрышева С.И. из города Котельнич в московский военный госпиталь. Обязать врачей военного госпиталя принять все меры к скорейшему выздоровлению полковника Юрышева С.И.

Первый заместитель начальника Генерального штаба

генерал армии Ахромов С.Ф.

Москва, Генштаб СА, 26 ноября 1981 года

Приписка от руки:

Федор Иванович! Нужно сделать все возможное, чтобы вернуть Юрышева в строй. Это один из наших лучших и талантливых офицеров. Семейное горе – гибель сына и развод с женой – выбили его из колеи. Проследите лично за его лечением. Все, что от нас потребуется, будет в Вашем распоряжении. Нужны ли импортные лекарства? Сообщите мне, когда Юрышева смогут посетить маршал Опарков и другие офицеры Генштаба.

С уважением, Ахромов

ПЕРВОМУ ЗАМЕСТИТЕЛЮ НАЧАЛЬНИКА ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА генералу армии Ахромову С.Ф.

ДОНЕСЕНИЕ О ВЫПОЛНЕНИИ ПРИКАЗА № 89/762

Согласно Вашему приказу № 89/762 от 26 ноября 1981 г., сегодня, 28 ноября 1981 года, полковник ЮРЫШЕВ Сергей Иванович доставлен из города Котельнич в Москву, в подмосковный военный госпиталь № 214/67. В связи с переломом руки и травмой головы помещен в хирургическое отделение. Состояние больного удовлетворительное. Медперсонал госпиталя принимает все меры для снятия головных болей и других последствий сотрясения мозга. Произведенные незамедлительно по прибытии больного электроэнцефалограммы, рентген головы и внутренних органов не показали серьезных нарушений исследуемых органов, что позволяет надеяться на успешное физическое выздоровление больного. Однако ни отечественная, ни зарубежная медицина не располагает лекарственными препаратами, способствующими лечению ретроградной амнезии и восстановлению памяти. Поэтому большую роль в деле восстановления памяти у полковника Юрышева С.И. могут иметь регулярные посещения его родными и товарищами по службе. Полагаю, что такие посещения можно будет начать через несколько дней, когда больной избавится от головных болей.

Начальник госпиталя полковник медицинской службы Левицкий Б.Р. и начальник хирургического отделения полковник медицинской службы Тарусов Л.П. поставлены мной в известность о личной заинтересованности маршала Опаркова в скорейшем выздоровлении полковника Юрышева.

Начальник Центрального военно-медицинского управления Министерства обороны СССР

генерал-полковник медицинской службы Комаров Ф.И.

28 ноября 1981 г.

9

Военный госпиталь № 214/67 находился на окраине Москвы, за Сокольниками, в небольшом, окруженном высоким кирпичным забором парке. Длинное белое шестиэтажное здание, высокие окна, просторные теплые палаты. Первую неделю Ставинский-Юрышев еще продолжал симулировать головные боли, головокружения и тошноту – он боялся встречи с бывшими сослуживцами и друзьями Юрышева. Но от привилегированной палаты он отказался с самого начала, сославшись на то, что боится одиночества. Ведь главной целью его рискованной затеи было – влезть в шкуру Юрышева, освоить хотя бы азы офицерского этикета и привычек. И в шестиместной офицерской палате, куда его поместили, он жадно слушал бесконечный треп выздоравливающих молоденьких лейтенантов и капитанов, раненных в Афганистане. Эти ребята были счастливы, что выбрались из Афганистана, отделавшись огнестрельными ранениями или контузиями. И они не скрывали своей радости по этому поводу – внизу, на втором этаже госпиталя, были те, кому повезло в Афганистане куда меньше: там находились палаты для солдат и офицеров, ставших жертвами собственного химического оружия, газовых атак Советской Армии. Это отделение больные втихаря называли между собой «газовка». Вход туда был строго запрещен не только всем остальным больным госпиталя, но и медицинскому персоналу, который к этому отделению не имел отношения. Больных в это отделение привозили только по ночам и так же по ночам вывозили трупы. Разговоры об этом отделении строго пресекались больничным начальством. И все-таки весь госпиталь знал, что «газовка» – это сплошные паралитики с гниющей от токсичного газа кожей совершенно нечеловеческого темно-зеленого и сине-зеленого цвета. Ожоги этим экспериментальным токсичным газом советские солдаты получали тогда, когда прихотливый горный ветер афганских ущелий неожиданно менял свое направление как раз в момент очередной советской газовой атаки на афганские деревни и партизанские отряды и облако зеленовато-желтого газа настигало самих нападавших. Паралич, кожный зуд, а затем не поддающееся лечению гниение кожи. Из «газовки» было только два выхода: сразу в морг или, для начала, – в закрытый дом инвалидов.

Поэтому у всех остальных раненых, попавших не в «газовку», а в обычные госпитальные палаты, чаще всего было удивительно веселое для раненых настроение. Они знали, что после выписки из госпиталя их уже не пошлют обратно в Афганистан, а либо комиссуют, либо отправят в тыловые гарнизоны. Они так и говорили – «тыловые гарнизоны», словно оккупация Афганистана была войной, фронтом, а все остальные войска на территории СССР – «тыловыми войсками». Эти-то словечки – «тыловые войска», «автопилот», «буккер», «арсенал», «вахта», «самонаведение», «ларингофон», «вероятность попадания» – и военный жаргон – «старлей», «комполка», «салага» – жадно впитывал Ставинский и, закрыв глаза под марлевой повязкой, которая укрывала его разбитое лицо, повторял их про себя по нескольку раз, заучивал наизусть. Как ни странно, офицеры почти ничего не рассказывали о самой войне в Афганистане – только байки и анекдоты об офицерских училищах, учениях и гарнизонной жизни. И конечно, о бабах. Лишь по ночам, во сне, эти двадцатипятилетние мальчишки скрипели зубами, кричали «Огонь!» и «Мама!», и однажды в сортире, который был и курилкой, Ставинский, морщась от боли в разбитой челюсти, хриплым голосом спросил у одного из них – молодого старшего лейтенанта Лаврова:

– Ты сегодня полночи кричал «Огонь!». Что тебе снилось?

Лавров посмотрел на него своими серыми, с пушистыми мальчишескими ресницами глазами и сказал негромко:

– Вам повезло с болезнью, товарищ полковник. Мне бы вашу потерю памяти… – Потом он хмуро затоптал недокуренную сигарету и ушел в палату.

Но в ту же ночь Ставинский узнал, что снится по ночам этим офицерам. Среди ночи из соседней офицерской палаты, крича и срывая бинты со своего обожженного тела, выполз контуженный здоровяк вертолетчик младший лейтенант Василевский. Неделю назад вертолет Василевского был сбит афганскими партизанами в Кандагаре, машина загорелась и рухнула, и только чудо и снег горного склона, куда упал вертолет, спасли Василевского. Теперь, среди ночи, Василевский выполз из палаты и, насмерть перепугав дежурную медсестру, как-то дико, на четвереньках, по-обезьяньи взобрался по пожарной лестнице на чердак госпиталя. Санитары догнали его уже на крыше, в снегу, скрутили и притащили обратно в палату. Но, истекая гнойной кровью, сочившейся из незаживших еще ожогов, он вырывался из рук санитаров и кричал:

– Они пришли! Они пришли! Они пришли за мной!…

Появился дежурный врач, Василевскому сделали укол, и, затихая, он плакал и шептал:

– Дети, я не убивал вас!… Дети, я не убивал вас!… Меня заставили…

Через двадцать минут «скорая помощь» увезла Василевского в психбольницу, врачи и медсестры разогнали больных и раненых по палатам, но вся офицерская палата уже не спала до утра. Несмотря на строжайший запрет врачей, раненые офицеры нещадно курили в палате. Молча, не говоря друг другу ни слова. Двое «ходячих» – Лавров и капитан Сысоев – стояли у окна, под настежь открытой форточкой, смотрели на падающий за окном снег. Потом в палату зашел дежурный врач, поморщился от дыма, но сказал только:

– Товарищи офицеры, примите снотворное.

– Доктор, – повернулся к нему на своей единственной ноге и на костыле капитан Сысоев, – нам не нужно снотворного, не поможет. А вот бутылку спирта…

– Я не имею права, – сказал врач.

– А если я тоже сойду сейчас с ума? – спокойно спросил Сысоев, добела сжимая руки на костылях. – Или вы думаете, что нам не снятся дети, отравленные газом или задавленные танками в Баграмс, Кундузс, Паншере? Продолжить перечень?

Врач посмотрел ему в глаза и, резко повернувшись, вышел из палаты. Через минуту он вернулся с литровой колбой. В колбе было граммов семьсот чистого медицинского спирта.

– Это все, что нашел, – сказал он. – Но столовая закрыта, закуски нету…

– Обойдемся, – ответил Сысоев. Он разлил спирт по стаканам и с некоторым колебанием посмотрел на Ставинского: – Товарищ полковник, вы будете?

– Нет, – сказал Ставинский, видя, с какой жадностью офицеры смотрят на спирт. – Я сплю без сновидений, мне не наливайте.

Офицеры молча, не чокаясь, залпом выпили каждый почти по двести граммов чистого спирта. Остаток этой ночи они тоже спали без сновидений, во всяком случае – без кошмаров.

10

За неделю Ставинский вжился в госпитальный быт и привык откликаться на слова «товарищ полковник», на фамилию «Юрышев» или просто на имя-отчество «Сергей Иванович». Офицеры по-прежнему целыми днями травили похабные байки и анекдоты, старательно обходя воспоминания о войне в Афганистане и эпизод с Василевским. Только смеялись своим шуткам и анекдотам чуть громче, чем нужно, и напропалую ухаживали за молоденькими медсестрами. И еще с особым, старательным удовольствием принимали участие в розыгрышах, которые в солдатских палатах больные устраивали новичкам, прибывшим в госпиталь не из Афганистана, а из «тыловых гарнизонов». Эти больные поступали с диагнозами «холецистит», «язва желудка», «гипертония», «диабет» и прочими пустяками. Врачи и раненые заведомо (и часто не без оснований) считали их симулянтами, которые «замастырили» себе болезни, чтобы демобилизоваться из армии и из офицерских училищ. Гипертонию симулянты накачивали себе бешеными дозами кофеина и кодеина, язву желудка вызывали комочками хлорной извести, которую глотали, закатав в хлебные шарики, а какой-то украинский парень, по фамилии Жменя, доказывал врачам, что у него диабет, поскольку его мучит такая жажда, что он ежедневно выпивает по двенадцать графинов воды. Ритуальных розыгрышей было два: анализ пота и испытания клизмой. Стоило в палату поступить новенькому больному, как медсестра, как и положено, ставила ему на тумбочку две баночки с этикетками «анализ мочи» и «анализ кала». И это был самый ответственный в розыгрыше момент – в эту минуту нужно было отвлечь внимание новичка и медсестры и рядом с этими двумя баночками поставить еще одну с этикеткой «анализ пота».

Обнаружив у себя на тумбочке эти три баночки, новичок обычно обращался за помощью к соседям по палате:

– Братцы, про мочу и кал я понимаю, но как пот на анализ сдавать?

Тут ему с совершенно серьезным видом и – главное – почти пренебрежительным тоном объясняли, что нужно лечь в койку, укрыться несколькими одеялами, а еще лучше – двумя или тремя матрацами и потеть. Пот собирать с себя ваточкой и выжимать в баночку. Затем беднягу новичка заботливо укрывали с головой несколькими матрацами и чуть не со всего госпиталя водили экскурсантов поглазеть на идиота, который старательно потеет под матрацами и пытается выжимать ваточку со своим потом в банку. При этом строжайше запрещалось смеяться в палате, но зато разрешалось давать больному самые разнообразные советы:

– А ты где пот собираешь? Под мышками? Чудак! Так ты до завтра эту баночку не соберешь! Ты под яйцами собирай, там самое потное место…

– А ты чай пил? Нет? Интересное дело! Так тебе ж потеть нечем! Братцы, что ж вы ему чаю не дали? Надо выпить стаканов шесть, тогда будет чем потеть человеку…

Испытанию клизмой подвергались больные, поступившие с диагнозами «язва желудка», «гепатохолецистит» и прочими внутренними недугами. Этим врачи назначали рентген желудка, а перед рентгеном для очищения желудка ставили клизму. В момент, когда такому больному медсестра через задний проход вливала из висячей клизмы два литра теплой воды, все ходячие больные и раненые выскакивали из палаты и занимали в туалете все кабины. Через минуту очередная жертва розыгрыша появлялась в сортире и, изо всех сил сжимая ягодицы, суматошно, нетерпеливо тыкалась в кабины. Но двери кабин были закрыты изнутри, кабины были заняты. Курившие же солдаты хмуро говорили новичку:

– Ты куда прешься? Не видишь – очередь!

– Братцы, мне невтерпеж, я ж после клизмы! – сжимая ноги, просил парень.

– Перед рентгеном, что ли? – сочувственно спрашивал кто-нибудь.

– Ну да!

– Так если перед рентгеном – сразу в сортир нельзя. Нужно, чтоб вода весь желудок и кишки обошла. Иначе рентген ничего не покажет. Вон хоть у лейтенанта спроси, он шесть раз на рентген ходил, а все потому, что не промыл желудок как следует…

– А что ж делать? Как промыть-то?

– Приседать надо. Двенадцать приседаний. Давай начинай. Раз… Два… правильно, молодец, глубже приседай. Три…

На четвертом или пятом приседании бедняга не выдерживал и…

…Через неделю Ставинскому стало полегче, но рука все еще была в гипсе и разбитая челюсть забинтована. Вообще-то, прыгая с поезда, Ставинский не собирался ломать себе руки или уродовать лицо.

Скандал в вагоне-ресторане он провоцировал нарочно, чтобы были свидетели его пьяного состояния, а когда прыгал с поезда, его главной заботой было – не угодить в один из телеграфных столбов, которые мелькали вдоль железнодорожной колеи. Он прыгал в снег, полагая, что снег смягчит удар от падения (в юности он легко спрыгивал на ходу с любого саратовского трамвая, это было шиком всех саратовских мальчишек), а затем он рассчитывал просто симулировать сотрясение мозга, ретроградную амнезию и юрышевскую хрипоту. Врач по высшему медицинскому (хотя и незаконченному) образованию, он знал, что разоблачить грамотную симуляцию сотрясения головного мозга практически невозможно.

В столб он, по счастью, не угодил, но снег оказался неглубоким и – главное – жестким, слежавшимся, позавчерашним. Но и при этом он не почувствовал боли от скрытого перелома кости в правой руке – куда больней было исцарапанному жестким снегом лицу, а главное – куда важней было «выдать» выскочившим из остановившегося поезда железнодорожникам и солдатам натуральные симптомы сотрясения мозга – потерю сознания и рвоту. Это удалось ему блестяще, но вовсе не потому, что он заранее, еще с Краснодара, готовил себя к этому. Просто когда, лежа в снегу под откосом, он увидел, что поезд остановился и из вагонов бегут к нему железнодорожники, директор вагона-ресторана и пассажиры-солдаты, которых он задирал в вагоне-ресторане, он отчетливо понял – сейчас будут бить.

За то, что он оскорблял их, за то, что поезд из-за него остановили. И лучшим способом избежать избиения было закрыть глаза и изобразить потерю сознания. Лежачего не бьют – таков уж старый закон в России. Но первый же мужик, который подбежал к нему – бригадир поезда, – с ходу саданул его ботинком по ребрам. И второй, и третий. Злость накопилась в России, успел подумать Ставинский, такая злость, что готовы избить любого, лишь бы отвести душу – был бы предлог…

Меховая куртка плохо смягчала удары, но, сжав зубы, Ставинский с закрытыми глазами приказал себе молчать. Главное – не вскрикнуть, не застонать, не охнуть. «Стоп! Может, он мертвый?» – крикнул кто-то, и это было последнее, что слышал Ставинский: чей-то ботинок угодил ему в челюсть, и он действительно потерял сознание. Когда Ставинский очнулся в вагоне, ему уже не нужно было симулировать признаки сотрясения мозга – рвота, головокружение и головные боли были натуральные, двух нижних передних зубов как не бывало, он выблевал их вмеcте с кровью, еще два зуба шатались, и подбородок был рассечен до кости. Но заявить в милицию, что его избили железнодорожники и работники вагона-ресторана, он не мог – ведь он «потерял память». А кроме того, разве не должен он сказать «спасибо» тем, кто его избил, – они устроили ему натуральное сотрясение мозга и сломали правую руку будто по заказу – ни в одной медицинской книге не было сказано, что при потере памяти больной может забыть свой почерк. А из-за выбитых зубов он еще долго будет шепелявить, что совсем неплохо для имитации голоса Юрышева.

И тем не менее накануне визита начальника Генерального штаба Советской Армии маршала Опаркова и бывших сослуживцев Юрышева по Генштабу Ставинский нервничал. Визит маршала был назначен на завтра. По этому случаю во всем госпитале мыли полы и окна, а Ставинского перевели в отдельную палату.

Ночью Ставинский открыл в туалете окно и на всякий случай съел весь снег с подоконника. Утром у него была ангина и температура 37,6° по Цельсию.

В 9 часов утра в палату принесли свежие газеты. И в газете «Известия» Ставинский натолкнулся на заголовок:

СПРАВЕДЛИВОЕ НАКАЗАНИЕ

В статье он прочел:

«С разными целями приезжают в нашу страну иностранные туристы. Некоторых влечет сюда русская экзотика, другие интересуются нашей культурой и искусством, третьи – старинной архитектурой, шедеврами Эрмитажа и Третьяковской галереи, четвертые хотят своими глазами увидеть загадочный социализм, где бесплатное медицинское обслуживание, где нет безработицы и страшной болезни капитализма – страха простого человека за свой завтрашний день. И мы с радостью и широко известным русским гостеприимством встречаем этих туристов: смотрите и учитесь! Но среди тысяч и тысяч туристов бывают и другие «гости» – те, кто под видом туристов приезжает к нам с далеко не дружественными целями. Иные пытаются провезти в СССР антисоветскую и сионистскую литературу, другие ищут контакты с так называемыми диссидентами и другими подобными отщепенцами нашего общества. Так, недавно в Москву из далекого Потомака, штат Мэриленд, США, приехали молодожены супруги Роберт и Вирджиния Вильямс. «Интурист» встретил их с обычным радушием – лучший номер «люкс» в гостинице «Националь», билеты на лучшие спектакли в Большой театр и другие московские театры, поездка в Ленинград и т.д. Но оказалось, что молодоженов вовсе не интересует ни русская культура, ни русское искусство. Доктор Вильямс и его молодая жена – статистка Голливуда – целую неделю почти не покидали свой номер в гостинице, не были ни в Третьяковке, ни в Пушкинском музее и даже ушли из Большого театра после первого акта «Спартака». Что ж, это дело вкуса. В конце концов, вполне возможно, что в далекой благословенной Америке молодоженам было негде уединиться в медовый месяц, и они прикатили для этого к нам, в гостиницу «Националь». Как известно, у людей бывают причуды.

Но вскоре эта так называемая «причуда» объяснилась. Заинтересовавшись таким странным поведением молодоженов, соответствующие органы безопасности установили, что, несмотря на крайнюю увлеченность друг другом, господа Вильямс урвали у своего медового месяца эти десять дней для визита в СССР вовсе не ради экзотического свадебного путешествия. В Ленинграде Вильямсы тайно встретились с тремя подонками, так называемыми диссидентами, которые выдают себя за представителей советской молодежи. У этих подонков господа Вильямс получили антисоветскую литературу – некий безграмотный призыв к американскому президенту ввести свои войска на территорию СССР и освободить их от «коммунистической тирании». Вшив эти «документы» в подкладку своей одежды, господа Вильямс пытались провезти эти пасквили через советскую границу и в момент задержания в Шереметьевском аэропорту оказали властям вооруженное сопротивление и даже убили советского офицера.

Недавно по обвинению в соучастии в террористическом акте гражданка США Вирджиния Вильямс предстала перед Московским городским судом. Суд признал ее полностью виновной, но вынес воистину мягкий приговор: три года лишения свободы с отбытием наказания в одном из исправительно-трудовых учреждений на территории нашей страны…»

Дальше в статье шли пространные рассуждения о гуманности советского суда и о том, что эта история послужит наглядным уроком и предупреждением всем тем, кто под личиной туристов пытается приехать в СССР совсем с другими, «темными» целями…

Ставинский сжал в руке газету: подонки, ни слова о том, что она беременна! «Мягкий, гуманный приговор»! Какой он кретин! Какой он кретин, что согласился на всю эту авантюру! Ладно, он вытащит их из тюрьмы, вытащит – и ее, и ребенка! В палату вошла-вбежала дежурная медсестра:

– Полковник Юрышев! К вам маршал Опарков!

11

– Раздевайтесь!…

– Распустите волосы!…

– Раздвиньте пальцы рук и ног!

– Откройте рот! Раздвиньте ноги!…

В приемном отделении московской пересыльной тюрьмы на Красной Пресне, в пустой и холодной комнате с длинным деревянным столом, на который нужно было положить все снятые с себя вещи, Вирджиния попала в руки деловитых, с каменными лицами надзирательниц. Они не говорили по-английски, но эти простые команды Вирджиния понимала и по-русски, а кроме того, рядом с ней этим командам привычно и послушно подчинялись еще две арестованные – сорокалетняя проститутка с подбитым глазом и молодая, не старше двадцати лет, цыганка, пойманная на воровстве. Надзирательницы обыскивали арестованных женщин.

– Догола! Догола раздевайся, паскуда! – Толстая надзирательница сорвала с Вирджинии бюстгальтер и трусики. – Открой рот! – И грязными пальцами полезла Вирджинии в рот, обвела пальцем под языком и за щеками.

– Так. Ноги раздвинь! Шире! Нагнись!

Она с силой пригнула Вирджинию к полу, и в ту же секунду ее толстые пальцы оказались в заднем проходе и во влагалище у Вирджинии. Вирджиния вскрикнула, слезы брызнули из глаз.

– Не ори! – сказала надзирательница. – Как давала – не кричала! – И теми же руками стала шарить у Вирджинии в волосах в поисках блох.

– Одевайтесь! Стоп! Дай сюда лифчик! Ишь! Американские шмотки! Жалко, размер не мой! Ладно, держи! – Она вырвала из бюстгальтера крохотный крючок и отдала бюстгальтер Вирджинии. Затем стала разглядывать трусики, даже приложила их к своей талии. Но талия была у нее в размер ее толстой задницы, она вздохнула с сожалением. – Нет, не натяну… – И швырнула трусики Вирджинии. – Можешь надевать…

В тюремном коридоре Вирджинию отделили от цыганки и проститутки, еще одна надзирательница провела ее по железной лестнице на второй этаж тюрьмы, мимо тяжелых металлических дверей камер, и остановилась в конце коридора, у камеры номер 147. Лязгнул металлический засов, тяжело отворилась дверь камеры, и тут же в лицо Вирджинии пахнуло спертой вонью – тяжелой смесью запахов пота, менструаций, гнилых зубов. Она отшатнулась, но надзирательница уже силой втолкнула ее в камеру, где в жидком свете крохотного зарешеченного окна сидели на нарах человек двадцать женщин.

– Американочку примите! – сказала надзирательница заключенным женщинам и, усмехнувшись, захлопнула дверь за ее спиной.

Вирджиния стояла у двери. От тяжелого запаха и спертого воздуха кружилась голова и к горлу подступала тошнота. Двадцать пар женских глаз смотрели на нее выжидающе.

– Ты чего – воровка в законе? – басом спросила наконец одна из этих женщин – высокая, крупная, с бесцветными усами над верхней губой.

– Ясное дело, что в законе, Василий, – сказала худенькая и вертлявая девица, прижимаясь к этой бабе, которую она называла мужским именем «Василий». – Если кличка «Американочка» – значит, в законе.

– Тебя не спрашивают, – грубо сказала ей «Василий» и требовательно взглянула на Вирджинию. – Ну?

– Я… плохо… говорю по-русски… – произнесла по-русски Вирджиния. – Я иностранка. Я из Америки…

– Та-ак… – произнес кто-то. – Чокнутую нам подсунули, суки!

«Василий» тяжело спустилась с нар, подошла к Вирджинии, сказала сурово:

– Вот что! Ты нам тут шизо не устраивай! А то живо матку вырву! Как зовут?

– Мое имя Вирджиния Вильямс. Я американская…

Сильная оплеуха прервала ее и отбросила к двери. Теряя сознание, Вирджиния стала клониться к полу, но «Василий» жесткой рукой ухватила ее за волосы, удержала на весу и поднесла к ее лицу кулак:

– Я тебя счас живо вылечу!…

С лязгом открылась дверь, надзирательница сказала с усмешкой:

– Власова, кончай! Она правда американка. По зубам не видишь, что ли? Так что поаккуратней с ней, а то международный скандал выйдет. И вообще спасибо должна сказать – настоящую американку есть шанс попробовать… – И, грязно подмигнув, закрыла дверь, лязгнула засовом.

«Василий» с любопытством раздвинула губы Вирджинии. Действительно, у этой новенькой зечки были необыкновенно белые и ровные зубы.

– Хм! – сказала «Василий» и, отпустив волосы Вирджинии, помогла ей устоять на ногах, прислонила ее к стене камеры. – Ну-ка, скажи чего-нибудь по-вашему, по-американски.

– I want to lie down, – произнесла почти беззвучно Вирджиния. И перевела себя на русский: – Я… хочу… лежать…

– Класс! – восхитилась «Василий». – Бабы, дайте место! Она со мной ляжет!

– А я где? – возмутилась вертлявая и худенькая.

– Пошла на хрен, под нары! – распорядилась «Василий».

12

Маршал Опарков оказался невысоким, коренастым шестидесятилетним крепышом с рыже-седым чубом и живыми карими глазами на круглом добродушном лице. Отпустив врачей, он присел на стул у кровати Ставинского и сказал:

– Слушай, Сережа, ты действительно ничего не помнишь?

Ставинский беспомощно пожал плечами. Чистая, свежая, широкая марлевая повязка закрывала нижнюю часть его лица, бинты скрещивались на затылке, правая рука была в гипсе, и только левой рукой он слабо показал себе на забинтованную челюсть – мол, говорить трудно.

– Знаешь, – сказал маршал, – нет худа без добра. Тебе действительно нужно было многое забыть, чтобы жить дальше. Иначе видишь, до чего ты дошел – напился, устроил дебош, свалился с поезда. А Галя очень страдает. Она мне сказала, что в вашей ссоре ты не виноват, виновата она одна. Но в конце концов, она моя единственная дочь, и тебя я люблю, как сына, – я хочу, чтобы вы сошлись, помирились. Поверь, я сделаю для тебя все, если… Я разговаривал с врачами – не с этими. – Он кивнул за дверь, куда вышли госпитальные врачи. – А с врачами из Кремлевской больницы – Чазовым и Шмидтом, у которых лечится все Политбюро. Они сказали, что память можно вернуть. И я все сделаю для этого, все. В конце концов, даже если ты забыл какие-то военные науки – плевать. Знаешь, есть такой анекдот: для того чтобы руководить, нужно знать, как зовут секретаршу и где лежит печать. Я замну эту пьянку, а за «ЭММУ» ты получишь генеральские погоны. Ты помнишь, что такое «ЭММА»?

Ставинский отрицательно покачал головой. Так вот, оказывается, в чем дело! Юрышев был женат на дочке маршала Опаркова! Но нельзя, нельзя, нельзя ему с ней встречаться! Кто-кто, а бывшая жена Юрышева, едва дело дойдет до постели, разоблачит его мгновенно! Но зато как соблазнительно выйти из госпиталя генералом – Опарков прикроет все его промахи и все глупости, которые он наверняка совершит поначалу на месте Юрышева…

– Ну а если не помнишь «ЭММУ» – не важно, – продолжал маршал. – Посмотришь фильм и все вспомнишь, я тебя уверяю. Если хочешь – завтра у тебя в палате будет киноустановка, этот фильм и руководитель проекта Бенжер. Ты помнишь Бенжера?

Ставинский снова отрицательно покачал головой.

– Ничего! Увидишь – вспомнишь! Я тебя очень прошу, Сережа, Гале всего тридцать семь, у вас еще могут быть дети. Разреши ей прийти сюда, навестить тебя, она очень страдает…

Ставинский почти испуганно откинул голову на подушке.

– Хорошо! Не сегодня! – поспешно сказал Опарков. – Через неделю, через две? Или когда ты выйдешь отсюда. Но дай ей надежду, я прошу тебя… Она тебя любит, ей-богу!

Ставинский утвердительно сомкнул ресницы.

– Договорились? – обрадовался Опарков и даже вскочил со стула. – Договорились? Я могу ей сказать? Сережа, дай руку! Дай руку! Я знал, что ты человек! Я тебе честно скажу: когда у вас это все случилось, я будто сразу всех детей потерял – тебя, ее, Витеньку! Но теперь все будет хорошо, все будет хорошо… Когда она может прийти к тебе?

Хриплым, простуженным голосом Ставинский шепотом выдавил сквозь больное горло, выбитые зубы и марлевую повязку:

– После… потом…

– Понял! Хорошо! А за память ты не беспокойся! Вернем память! Горы свернем! И вообще ты будешь только «ЭММОЙ» заниматься. «ЭММА» сейчас – самое главное. Политбюро утвердило нам жуткие сроки! Ну, отдыхай, выздоравливай…

Когда он ушел, Ставинский изнеможденно закрыл глаза и почувствовал, что по телу еще катятся струйки пота – хоть собирай в баночку для анализа.

13

Бескрайнюю заснеженную заполярную тундру переметала сизая снежная поземка. Жидкое заполярное солнце освещало многотонные нагромождения торосов и утыканные в разных местах тундры столбики, сваи и деревянные макеты военных сооружений – зенитные батареи, пусковые площадки ракетных установок.

А в командном отсеке атомной подводной лодки шел обратный отсчет времени: «Шесть… пять… четыре… три…» У пульта стояли и сидели несколько военных и гражданских лиц, в том числе полковник Юрышев. «Два… Один… Атака!» – распорядился полковник Юрышев. И в ту же секунду стоявший рядом с ним черноволосый мужчина лет сорока, с орлиным носом и тонкими нервными пальцами, нажал белую кнопку с надписью «Атака».

Вздрогнула тундра. Вздыбились ледяные торосы. Вспучилась заснеженная земля. Накренялись и падали ледяные глыбы, деревянные макеты зенитных батарей и ракетных установок. Словно подземный шторм сотрясал и коробил тундру, выворачивая земные внутренности и свергая в разбежавшиеся по земле трещины многотонные каменные валуны, ледяные торосы и деревянные макеты построек. Снежная пыль заслонила солнце…

В палате Ставинского кинопроектор, потрескивая, гнал кинопленку дальше. Уссурийская тайга. Могучие столетние кедры мощными корнями вросли в землю. Тихая речонка плавно катит свои воды по извилистому устью. На берегу реки такие же, как в тундре, макеты военных сооружений – ракетные установки, зенитные батареи.

А в Охотском море, в командном отсеке все той же подводной лодки полковник Юрышев снова ведет обратный отсчет времени: «Четыре… три… два… один… Атака!» И черноволосый мужчина нажимает кнопку.

И – вздрагивает тайга от землетрясения. Громадные трещины рассекают землю, вспучивая реку и круша оземь столетние кедры, свергая их в земную пучину вмеcте с корнями, разрушая макеты ракетных установок…

Вслед за этим на небольшом установленном в палате Ставинского экране возникло лицо полковника Юрышева. Он говорил:

– Новое сейсмическое оружие позволяет создавать локальные землетрясения на расстоянии четырехсот километров от места установки «энергетических решеток». Без всякого внешнего, видимого снаружи вмешательства или проникновения в чужие территории мы можем с помощью подводных лодок устанавливать в прибрежных водах противника энергетические матрицы, способные принимать сигнал атаки по радио с командного пункта в Мурманске, Клайпеде или Северодвинске. Все технические проблемы принципиально уже решены – подводная лодка, оборудованная специальным бурильным устройством…

Дальше на экране пошли фотографии и технические схемы, которые сопровождал голос полковника Юрышева:

– …Ложится на грунт в заданной нами точке… Бурение одной штольни для «энергетической решетки» занимает от шести до десяти дней в зависимости от грунта. Безусловно, сейсмическая разведка должна заранее подобрать точки, где бурение не встретит гранитные или другие твердокаменные породы. Вслед за этим в штольню помещается так называемая энергетическая матрица. Восемь таких матриц, размещенных в восьми штольнях, образуют гирлянду, способную вызвать землетрясение на площади размером в сто пятьдесят – двести квадратных километров и на расстоянии от трехсот до четырехсот километров от гирлянды. Взгляните на макет Европы. Практически все или почти все базы НАТО оказываются в радиусе достижения атаки сейсмическим оружием «ЭММА» с подводных точек…

Грубоватый рельефный макет Европы возник на экране. Скандинавские страны, Германия, Франция, Испания, Англия, Италия, Греция… Горы, реки, портовые города, базы НАТО, электростанции. Рука легла на кнопку с надписью «Атака». И на макете – серия землетрясений рассекла и поглотила города, натовские базы, аэродромы, штольни ракетных установок, электростанции, железнодорожные магистрали и автомобильные шоссе. И снова возникло на экране лицо полковника Юрышева.

– Безусловно, освоение этого совершенно нового, принципиально нового вида оружия стоит недешево. Нужен завод по производству энергетических матриц. Нужно специальное, более усовершенствованное, чем сейчас, оборудование для бесшумного подводного бурения штолен. Нужны высокопрофессиональные кадры подводных бурильщиков. И нужна флотилия подводных лодок для одновременного бурения этих штолен вокруг территорий, избранных для атаки. Это могут быть Европа, Китай, страны арабского мира или Америка. Но ясно одно: в целях укрепления обороноспособности нашей страны коллектив ученых Морского и Энергетического институтов под руководством академика Бенжера создал принципиально новое оружие, неизвестное Западу. Это оружие способно…

Снова вспучилась тундра… Снова вздыбилась на экране тайга…

– Ну как? – спросил у Ставинского сорокалетний, черноволосый, с орлиным носом, Бенжер. – Вспомнили? Но у нас сейчас большие трудности. Пробный поход подводной лодки Гущина к шведским берегам показал, что бурить и закладывать «энергетические решетки» можно прямо под носом у противника. Только это и хорошо, и плохо. Плохо, потому что правительство решило, что у нас все в порядке, и требует срочно гнать всю программу. Но вы-то знаете, что у нас все на соплях, решетки собираем вручную. Нужен завод, нужно новое бурильное оборудование. Без вас мне это не доказать…

– Я хочу посмотреть фильм еще раз, – сказал Ставинский. Все, что ему было нужно, – это перенять юрышевскую манеру разговора, юрышевский наклон головы чуть влево почти перед каждым новым предложением и интонации его хрипловато-глухого голоса.

14

В десять часов вечера в камере погасили свет – тусклую, забранную решеткой лампочку на каменном потолке. Вирджиния лежала на верхних нарах между стеной и «Василием». Нары – широкая, в человеческий рост полка из струганых досок – занимали полкамеры, на них умещались десять человек. И такая же полка была внизу. Чтобы освободить для «американочки» побольше места, «Василий» согнала на нижние нары еще двух женщин. Она вообще оказалась очень заботливой – эта «Василий». Днем на правах старосты камеры вытребовала у охраны кружку воды и поила Вирджинию, как ребенка, когда от духоты и вони в камере Вирджинии становилось дурно. Потом освободила ее от обязанности выносить из камеры парашу – непременный удел всех новеньких. Вечером, когда через «кормушку» охрана раздавала вечернюю баланду и чай, «Василий» отдала Вирджинии свой сахар, а перед сном даже расчесала ей волосы припрятанным под матрацем гребнем. За эти несколько часов Вирджиния уже поняла, что большинство женщин в камере – не профессиональные уголовницы, а просто женщины, которых арестовали за спекуляцию, растраты или убийство на почве ревности. Но власть в камере принадлежала четырем профессиональным воровкам и «Василию». И, лежа в темноте рядом со своей покровительницей – грузной и тяжело пахнущей бабой, – Вирджиния понимала: эта забота неспроста. Что-то должно случиться, и она догадывалась, что именно. Вскочить, броситься к двери, стучать и кричать до тех пор, пока придет следователь, а потом рассказать следователю всю правду – и про Юрышева, и про Ставинского – но что это даст? Это только подтвердит, что она приехала в СССР как шпионка, по заданию CIA, что она принимала участие в похищении полковника Генерального штаба и практически была главной фигурой этой диверсии – привезла одного мужчину, а вывозила другого. Снова будут допросы, еще один суд и еще один приговор – хуже этого. Да и Ставинского тогда уж непременно найдут. Сейчас, по крайней мере, хоть он в безопасности, а ее приговорили всего к трем годам, и этот Ларри Кугель сказал, что посольство примет все меры, чтобы освободить ее досрочно. Может быть, ее поменяют на какого-нибудь советского шпиона. В конце концов, должно же CIA что-то придумать. Может быть, они уже арестовали там, в Америке, одного или двух советских шпионов и вот-вот предложат Советам обмен. А сейчас нужно выдержать эту камеру, этот жуткий запах женского пота, грязной параши и менструаций. А главное – эта «Василий». Ее тяжелая рука уже легла Вирджинии на грудь. Вирджиния сняла эту руку, сказала как могла твердо:

– Нет.

– Тихо. Не шуми, – придвинулась к ней вплотную «Василий», и тут же ее широкая ладонь зажала Вирджинии рот, и «Василий» навалилась на нее всем своим грузным, дурно пахнущим телом.

– Нет! Ноу! – в ужасе сдавленно кричала Вирджиния, кусая потную скользкую ладонь и пытаясь столкнуть с себя это тело и жесткую руку, которая уже шарила у нее меж ногами.

Но «Василий» уже остервенела от похоти, ее ладонь выдавливала Вирджинии зубы, а вторая рука, как бурав, раздвигала, раздвигала сжатые ноги Вирджинии, и тяжелое потное тело ерзало по ее телу похотливыми конвульсиями.

Разламывающая боль вошла в ее тело. Она потеряла сознание и не слышала, как распахнулась дверь, как ворвались в камеру надзирательницы и сорвали с нее корчущуюся от похоти «Василия»…

Она очнулась в тряской грузовой машине, в «воронке», на ледяном железном полу, в полной темноте. Холод пронизывал тело. Окровавленная юбка примерзла к полу. С трудом приподнявшись, она снова упала – машина сделала крутой поворот, затем остановилась. Снаружи проскрипели по снегу тяжелые шаги, затем лязгнула железная дверь, и в закрытый кузов машины пахнуло свежим и морозным лесным воздухом. В темноте чьи-то руки грубо подхватили ее с пола, волоком стащили с машины, и Вирджиния увидела темный двухэтажный дом, окруженный каменным забором и лесом. Солдатские руки тащили ее по снегу от «воронка» к крыльцу этого дома, две сторожевые собаки норовили ткнуться мордами в подол ее измазанной кровью юбки. Грубый мужской окрик и солдатский сапог отогнали собак.

Солдат втащил Вирджинию в дом, поднял, чтоб не замарать кровью ковер, на руки и по ярко освещенному коридору пронес через пустой, роскошно обставленный холл в ванную комнату. Там он усадил Вирджинию на край большой, как мини-бассейн, ванны, в которой так притягивающе, так зовуще голубела теплая, пахнущая хвойным экстрактом вода. Солдат вышел, закрыв за собой дверь. Вирджиния коротко оглянулась и поразилась – это была точно такая же ванная, как и та, в которой она была недавно в КГБ, на площади Дзержинского.

Она поняла, к кому ее привезли, и догадалась зачем. И, не прикоснувшись к воде, сползла на теплый кафельный пол. Ее бил озноб, но уже не было слез.

Открылась дверь. В двери стоял высокий, грузный шестидесятилетний мужчина с глубокой залысиной на большой, как у Марлона Брандо, голове. Тот самый, что угощал ее бутербродами с икрой в кабинете КГБ на площади Дзержинского. Его серо-голубые глаза смотрели на нее сквозь роговые, в тонкой оправе очки… В руках у него были бокал и бутылка «Джонни Уокера». Несколько секунд он рассматривал лежащую на полу Вирджинию, потом поставил на порог ванной бутылку «Джонни Уокера» и бокал и ушел.

Дверь ванной осталась открытой, Вирджиния слышала, как его тяжелые шаги умолкли в гостиной, затем послышался характерный щелчок включенного магнитофона, и вся дача наполнилась стереозвучанием голоса Лайзы Миннелли, песней о Нью-Йорке. «Иф ай кен мейк ит тзеа, ай-л мейк ит энивеа, итс ап ту ю, Нью-Йорк, Нью-Йорк…»

Вирджиния расплакалась. Где-то там, в далекой и уже не ее жизни, есть Нью-Йорк, Бродвей, «Карнеги-холл», Гринвич-Виллидж, кафе, рестораны, Лайза Миннелли. А она – грязная, избитая, изнасилованная старой и толстой лесбиянкой, валяется на полу… Боже мой, мамочка! Но мама похоронена давно и далеко отсюда – в Колорадо в 1961 году, и там же в 1962-м похоронен отец. Вирджиния подползла к бутылке «Джонни Уокера» и налила себе почти полный бокал. Неразбавленное виски опалило горло и пустой желудок, но придало ей сил. Она встала, выпила еще. И, усмехнувшись, с бутылкой в руке пошла на голос Лайзы Миннелли.

Хозяин дачи сидел в просторном холле у горящего камина, читал «Вашингтон пост». Поверх брюк и белой рубашки без галстука на нем был темно-коричневый домашний халат. На журнальном столике рядом с «Нью-Йорк таймс», «Санди таймс» и «Плейбоем» стояла еще одна бутылка «Джонни Уокера», маленькие бутылочки содовой, и на большом серебряном блюде лежали фрукты – виноград, яблоки, апельсины, бананы. Березовыми дровами трещал камин.

– Садитесь, – не поднимая головы от газеты, сказал он Вирджинии и, чуть отклонившись, достал рукой до стереокомбайна, приглушил музыку.

– Что вы хотите от меня? – спросила Вирджиния стоя.

– Чтобы вы сели.

– Я вам испачкаю мебель, – усмехнулась она.

– Там, в ванной, халат. Вы могли принять ванну и переодеться.

– Заключенным не полагается принимать ванну и носить махровые халаты. Что вы хотите от меня?

– Совсем не то, что вы думаете. – Он наконец поднял к ней лицо и снял очки. У него были усталые, словно больные, глаза. Он растер рукой переносицу и брови. – Вы уверены, что я хочу отмыть вас от этой грязи, а потом переспать с вами. Но я не хочу. В России есть красивые женщины и помоложе вас. И не только русские. Есть литовки, узбечки, грузинки, еврейки, а при желании – полячки, венгерки, турчанки и так далее. Так что дефицита нет. Садитесь, а то вы упадете. И не пейте больше. Ешьте фрукты.

Вирджиния села в мягкое кожаное кресло. У нее действительно не было сил стоять. Но к фруктам она не прикоснулась и старалась не смотреть на них. Хозяин дачи вздохнул.

– Дело ваше… – сказал он. – Все, что я хочу предложить, – для вашей же пользы. Вы молодая, красивая женщина – вы не выдержите в тюрьме, да еще в вашем положении. Вам действительно нужны сейчас витамины, покой, усиленное питание. Может быть, вы думаете, что не сегодня-завтра американцы обменяют вас на какого-нибудь нашего шпиона. Так забудьте об этом. Зачем мне шпион, который уже провалился? С ним мороки больше, чем с вами, – за ним нужно следить всю его жизнь, потому что кто может поручиться, что его не перевербовало CIA? Вы знаете эту организацию?

Вопрос был брошен бегло, вскользь, на всякий случай. Несколько часов назад на его письменный, в рабочем кабинете, стол легли материалы, компрометирующие этого идиота майора Незначного больше, чем то, что его слежку заметил какой-то зубной врач из Вашингтона. В деле были фотографии Незначного с его же агенткой Олей Маховой, сделанные скрытой камерой в номере отеля «Националь» – предусмотрительный лейтенант Козлов включил тогда скрытую в номере камеру с той же целью, с какой потом сам Незначный запечатлел на пленке Олю Махову с Козловым и другими сотрудниками КГБ.

Кроме того, в деле были показания уборщицы туристического отдела КГБ. Уборщица показала, что Незначный несколько раз запирался в своем кабинете с секретаршей Екатериной Куняевой. И был протокол допроса самой Куняевой, которая призналась в сожительстве с майором Незначным. Короче, если этот Роберт Вильямс очистил ряды КГБ от такого идиота и, возможно, будущего предателя, то он тем самым только услужил советской госбезопасности…

Хозяин дачи улыбнулся этой мысли и сказал молчавшей Вирджинии:

– Ладно, поговорим все-таки о вас. Итак, вас не обменяют ни сегодня, ни завтра, вы просидите в тюрьме три года или даже больше. Не удивляйтесь: за нарушение тюремного режима срок может быть увеличен. Например, сегодня вы устроили драку в камере и пытались изнасиловать заключенную Власову…

– Это она меня!… – воскликнула Вирджиния.

– Кто знает? – снова улыбнулся он, глядя ей в глаза. – Власова написала жалобу, что вы пытались ее насиловать, и все остальные заключенные готовы это подтвердить. А за сексуальные извращения наш суд может дать вам новый срок. И где у меня гарантии, что, когда вас повезут отсюда в тюрьму, вы не станете по дороге соблазнять солдат? Теперь вы понимаете, о чем я говорю? Мы можем держать вас в тюрьме столько, сколько захотим, и никакой американский президент вас не спасет. А я не могу вам гарантировать, что в тюрьме или в рабочем лагере вас не будут насиловать лесбиянки или конвойные солдаты. Быдло есть быдло. Но одно я знаю точно: вы не выдержите даже и трех лет, которые вы получили. В грязи, на каторжной работе, на тюремных харчах вы через год станете старухой. А если вы действительно беременны, то подумайте о ребенке…

– Что вы хотите от меня?

– Я хочу, чтобы вы стали с нами сотрудничать… Подождите, не прерывайте. Это не так страшно. Нам нужны такие люди, как вы, для совсем легкой работы. Например, тренировать некоторых людей, которые должны ехать на Запад. Вы актриса, вы знаете быт Америки, сленг, мелочи жизни. Но это только одна возможность, есть и другие. Я изучил вашу биографию. Вы рано потеряли родителей. Вы жили одинокой жизнью и, прямо скажем, не совсем удачной. Вас мало снимали в кино, а точнее – совсем не снимали. И замуж вы вышли три или четыре месяца назад, да и то, я думаю, просто потому, что вам уже 34 года, пора иметь детей, семью. То есть ваша золотая Америка не дала вам ни карьеры, ни счастья. Но все, о чем вы мечтали там, вы можете иметь здесь, в России. Одно ваше слово, и – дом, деньги, машина, поклонники. А потом – чем черт не шутит – и русский муж, и даже главные роли в наших кинофильмах. Учтите, мы можем все! Ну? Или вы предпочтете детдом для вашего ребенка, а для себя – тюрьму, лесбиянок и солдат?

– Это шантаж, – сказала Вирджиния.

– Нет, это бизнес, – ответил он.

– Я должна подумать…

– Где? В тюрьме или здесь? – улыбнулся хозяин дачи.

– А другого места вы мне не можете предложить?

– Хорошо, – сказал он. – Такой женщине, как вы, можно сделать небольшую уступку. Но ненадолго. Скажем, на две недели. Вы будете в более-менее человеческих условиях. Но предупреждаю: через две недели – или в тюремную камеру к уголовницам, или… Вы хотите поужинать со мной? Принять ванну?

– Вы же дали мне две недели на размышление.

– Ужин вас ни к чему не обяжет.

– Все-таки лучше отложим… – сказала Вирджиния, понимая, что, если останется здесь еще хоть на полчаса, победит он, а не она, и не через две недели, а этой же ночью.

15

Вот уже третий день Ставинскому снился Юрышев. В этом не было ничего странного – вся последняя неделя была у Ставинского наполнена этим Юрышевым с утра до ночи: энергичный Бенжер вводил его в подробности проекта «ЭММА», офицеры Генштаба, бывшие приятели Юрышева, по приказу маршала Опаркова посменно «напоминали» ему эпизоды юрышевской жизни (и тайно проносили в палату любимый коньяк Юрышева «Арарат»), а прибывший из Балтийска, с базы подводных лодок, командир подводной лодки «У-137» Петр Гущин доложил о подробностях похода в Швецию. Три скважины удалось тайно пробурить на дне узких каменистых шведских фиордов и заложить в эти скважины вертикальные энергетические матрицы, а четвертая в цепи гирлянды скважина, как и было намечено сейсмиками, Бенжером и Юрышевым, легла прямо под носом военно-морской базы в Карлскруне.

«Скважину пробурили в первую же ночь, еще до того, как эти рыбаки обнаружили нас по утрянке, – усмехался в свои темные усики Гущин. – А потом, пока шведы таскали меня на допросы, мы тихо делали свое дело – заложили матрицу в скважину и затрамбовали ее спецгрунтом и экранным раствором так, что ни одна собака не вынюхает. Работка была адская, прямо скажем. Шведы засекли следы урана-238 и все рвались на нос лодки, но черта им лысого! Никого не пустил, хоть и сам был почти под арестом. Только я вам доложу, товарищ полковник, второй раз в такой переплет попасть никому не советую! Нужны такие бурильные аппараты, которые берут любую породу, даже гранит, чтоб не лезть к быку на рога на эти песчаные отмели…»

– Вот именно! Что я вам говорил?! – сказал Бенжер Ставинскому. – Ладно, допустим, еще две матрицы мы заложим где-нибудь в районе острова Муско, чтобы шведская гирлянда была готова и чтобы получить Ленинскую премию. Но потом – все! Потом нужно остановить эту самодеятельность и требовать у правительства деньги на серийное производство матриц и алмазные бурильные станки новой конструкции. В любом деле главное – получить на проект первые миллионы и быстренько их потратить. А тогда уже – только соси матку. Никуда не денутся – дадут деньги. Но завтра к нам в институт приезжает Военно-промышленная комиссия ЦК КПСС – без вас, Сергей Иванович, я принимать их не буду!

– Завтра же суббота, нерабочий день, – удивился Ставинский.

– У нас в институте нет выходных. И в ЦК тоже, – сказал Бенжер.

– И у меня еще рука в гипсе…

– Ерунда! Вы же ходите! Проведем их по стендам, покажем две матрицы, собранные вручную, и будем ныть, что так работать нельзя. Наша задача – как у парного конферанса: вы начинаете, я продолжаю. Главное – чтоб без пауз и попроще. Они в науке все равно ничего не понимают…

– И у меня щетина… – Ставинский провел рукой по своей щеке.

В связи с большим рваным шрамом на подбородке он перестал бриться, начал отращивать усы и бороду. Эти внешние изменения с юрышевским лицом, решил он, будут отвлекать внимание от тех изменений, которые может подметить в нем какой-нибудь более придирчивый взгляд. Впрочем, и эти изменения имеют оправдание: у человека было сотрясение мозга, это привело к потере памяти и другим нарушениям деятельности коры головного мозга – скажем, к нарушению привычной координации движений: походки, жестов, даже почерка. Но, ссылаясь на боль в челюсти, Ставинский все откладывал вставлять себе новые зубы. Его устраивало, что он шепелявит, это скрадывало ошибки в имитации юрышевской хрипоты. И Ставинский видел, что пока все идет гладко – может быть, еще и потому, что никому и в голову не приходило заподозрить в нем кого-либо другого, не Юрышева. Он прибыл в госпиталь с документами Юрышева, его окружили здесь заботой, доступной лишь зятю начальника Генерального штаба, и первый же офицер Генштаба, адъютант маршала Опаркова майор Рязанцев, войдя к нему в палату, воскликнул: «Старик, ты бороду отпускаешь? Тебе пойдет, гад буду!…» Все были преувеличенно внимательны и отводили глаза от повязки на его лице, от шрама на подбородке – как обычно, когда у постели больного хотят сделать вид, что он абсолютно здоров, ничего страшного не случилось. Люди в таких случаях больше следят за собой, чем за больным… Да, пока все шло просто и гладко, но, отпустив Бенжера и Гущина, Ставинский возбужденно заходил по палате. Практически с завтрашнего дня он приступает к исполнению юрышевских обязанностей, и сразу – эта Военно-промышленная комиссия ЦК КПСС. Но отказаться невозможно – еще до того, как ушли Бенжер и Гущин, маршал Опарков прислал в госпиталь своего адьютанта майора Рязанцева с генеральским мундиром для своего зятя: за успехи в разработке проекта «ЭММА» полковник Юрышев был произведен в генералы. Новенький, цвета хаки, генеральский мундир с золотыми «дубовыми листьями» на рукавах и на стоячем воротнике, с золотыми погонами и звездой генерал-майора, брюки с красными струйками лампасов вдоль боковых швов, широкий парадный пояс из витых золотых ниток и полукруглой пряжкой, длинная генеральская же шинель из тонкого серого сукна с большим отложным воротником и золотыми «дубовыми листьями» в петлицах, и еще один золотой пояс, и серая высокая каракулевая папаха с выпуклой яйцеобразной золотой кокардой, красной шелковой подкладкой и черно-золотым перекрестьем швов по этой подкладке, и генеральские полусапоги без шнурков, и рубашка цвета светлого хаки – весь этот новенький генеральский гардероб приташил сегодня к нему в палату майор Рязанцев, не забыв упомянуть, конечно, по просьбе маршала, что и мундир, и шинель сшиты по заказу его жены Галины в специальном ателье для генералитета Советской Армии, куда она трижды ездила сама, чтобы все было сшито идеально по юрышевским меркам.

Теперь весь генеральский наряд Ставинского висел прямо в палате, на дверном крючке, на деревянных плечиках, и Ставинский искоса взглядывал на него. Он понимал, что вовсе не только за проект «ЭММА» получил эти генеральские погоны. Завтра, после заседания Военно-промышленной комиссии ЦК, его будет встречать у Генштаба дочка маршала Опаркова, бывшая жена полковника Юрышева Галя. Юрышев сказал тогда в купе, что выгнал ее из дому за то, что она шлюха. Как же быть? Как же ему вести себя с ней? Проще всего продолжать за Юрышева изображать оскорбленного супруга, но тогда он лишится покровительства ее папаши…

И ночью ему опять приснился Юрышев – Юрышев в постели с Вирджинией. Ставинский никак не мог понять во сне: узнала Вирджиния, что это Юрышев с ней, а не Ставинский?

А потом на месте Юрышева вдруг оказался этот гэбэшный майор Незначный, он насиловал Вирджинию.

Ставинский проснулся весь в холодном поту. «Два покойника, – подумал он, – два покойника во сне – к добру ли это?»

Он встал. Кое-как умылся в умывальнике и надел генеральский мундир.

16

И еще один человек проснулся в это утро задолго до рассвета – жена Юрышева Галина. В 37 лет потерять в один день сына, мужа и годами налаженную беззаботную жизнь за спиной мужа и отца – несколько месяцев назад это было для нее оглушительным ударом. Хотя отец и не знал истинной причины ее разрыва с Юрышевым, но почему-то сразу обвинил в этом разрыве дочку. Может быть, потому, что действительно любил Юрышева как сына и всегда подчеркивал, что продвигает его по службе вовсе не из-за родственных отношений, а потому, что Юрышев действительно талантлив. И поскольку они годами ежедневно общались на службе, у ее отца и Юрышева сложились особые мужские отношения, чисто мужская дружба.

Смерть внука и разрыв Юрышева с женой нарушили эту дружбу, и отец винил в этом только дочь. Да и Галина винила только себя – кого же еще? Она любила Юрышева, а случайные посторонние романы вовсе не мешали этому, скорей наоборот: после разрыва с очередным молоденьким любовником-студентом или аспирантом Библиотечного института, где Галина преподавала французский язык (как и подавляющее большинство дочек московской партийной и военной элиты, Галя Опаркова окончила в свое время Институт иностранных языков), – так вот, после очередного краткосрочного романа на стороне Галина всегда возвращалась к мужу, наполненная новым благодарным чувством любви к нему, к сыну, к своей семье. Разве можно было сравнить этого талантливого, спокойного, любящего ее мужчину – полковника, охотника и отца – с каким-нибудь двадцатилетним студентом?!

Занятый своей работой и постоянными командировками, Юрышев никогда не замечал ее отходов и возвратов, и Галину мало тяготили ее измены мужу – какой женщине в бальзаковском возрасте не льстит внимание молодых мужчин, пугливые, обморочные от влюбленности глаза, дрожь и пунцовые пятна смущения очередного воздыхателя? Ведь жизнь проходит, еще несколько лет, и – все, ей будет сорок. Эта цифра пугала ее, и каждым новым двадцатилетним любовником она как бы спорила с этой цифрой – нет! еще не сорок! и даже не тридцать! Да ей никто и не давал больше тридцати – худенькая, стройная блондинка, большие зеленые глаза на чуть удлиненном лице с крупными чувственными губами, небольшая, но высокая, двумя упругими кулачками грудь и стройные ноги – многие восемнадцатилетние студентки завидовали ее фигуре, и уж почти все – ее импортным, из валютного магазина «Березка» и сотой (правительственной) секции ГУМа нарядам – дубленкам, шубам, кофтам, платьям, сапожкам, ее французским духам и, конечно, ее собственной автомашине «Лада». Красивая, модно одетая женщина за рулем собственной машины в Москве – это примерно то же самое, что Анук Эме на Елисейских полях или Лайза Миннелли на Мэдисон-авеню.

Так, не без оснований, считала сама Галина, не подозревая, что всех ее поклонников-студентов влекла к ней, помимо ее женских достоинств, твердая уверенность в том, что уж она-то, учительница французского языка, знает о сексе куда больше, чем любая русская, знает нечто французское. И юношеское, типично русское стремление отведать «секс по-французски» заставляло ее поклонников проявлять такое упорство, демонстрировать такую романтическую влюбленность, против которой трудно устоять даже твердокаменной пуританке.

А когда она уступала, когда ее голубенькая «Лада» томилась на какой-нибудь окраинной московской улице возле очередной квартиры, одолженной новым поклонником на несколько часов у приятеля, или дожидалась хозяйку на Минском шоссе, на опушке березового леса, там – в квартире или на лесной поляне – происходило нечто абсолютно не похожее на ее умеренные постельные игры с мужем. Ни один ее пылкий любовник не удовлетворялся простым, «нормальным» сексом. Каждый – в меру своего представления о французских изысках – выдумывал нечто особенное, экстравагантное, какие-то дикие позы и выкрутасы, и практически не она учила и развращала их, а они – ее. И при этом принимала их жеребиный темперамент за пылкую влюбленность.

Именно в один из таких моментов «французского секса» и застал ее 28 июня сын Виктор, вернувшийся из летнего лагеря на день раньше срока. И все рухнуло, погибло, исчезло – сын, муж и даже отец. И разом пропали все поклонники – может быть, потому, что уже не было на ее лице того соблазнительного выражения успеха, полета, легкости жизни и женской тайны, а появилось стандартно-советское выражение угнетенности, подавленности…

И хотя после разрыва с мужем она переселилась к отцу, в один из правительственных домов на Фрунзенской набережной, в богатую многокомнатную маршальскую квартиру, где приходящая домработница тетя Клава вообще избавила ее от домашней работы, жизнь ее в эти месяцы стала пуста, отец с ней почти не разговаривал, даже избегал ее, оставаясь в своем Генштабе дольше обычного (может быть, и ненарочно – в Польше творилось черт-те что и в Афганистане не ладилось, а ведь именно он, Опарков, и еще несколько маршалов гарантировали Брежневу и Устинову, что справятся с Афганистаном за какие-нибудь две-три недели), но, так или иначе, Галина вдруг оказалась одна, наедине со своими 37-годами, никому не нужным французским языком и уже малопривлекательной «Ладой».

Она пробовала пить, пробовала закрутить себя каким-нибудь новым романом – пустой номер, не было внутреннего полета, настроя, легкости. Юрышев! Именно сейчас, в этой беде ей нужен был только такой мужчина, как он, – спокойный, уверенный в себе, сильный, способный прикрыть от любой невзгоды. Но нет таких, а если и есть, то давно расхватаны другими бабами, и не оторвешь, не отобьешь, как нельзя было отбить от нее самого Юрышева все семнадцать лет их супружеской жизни. А ведь покушались – она это хорошо знала. Когда отец сказал ей, что Юрышев спьяну спрыгнул с поезда, разбился и потерял память – робкая надежда шевельнулась в ней: а вдруг он забыл и тот день – 28 июня. Она бросилась к врачам-психиатрам. Осторожно, исподволь выясняла у них – может ли к нему вернуться память вообще и как долго могут быть провалы в памяти на какие-то конкретные вещи, события, потрясения. Оказалось, что все эти ученые спецы, корчащие из себя светил медицины, ничего толком не знают, ничего гарантировать не могут; кроме того, что при ретроградной амнезии возвращение памяти не регулируется, а происходит само по себе в течение недель, месяцев или даже лет или не происходит вообще. Это и давало ей надежду, и тут же отнимало ее. Иногда ей казалось, что стоит Юрышеву увидеть ее, и он тут же все вспомнит – сына, тот роковой летний день и ее признание, которое она написала тогда сама, своей рукой под дулом его пистолета. И она оттягивала момент этой встречи с Юрышевым, она обрадовалась, когда отец сказал, что ей не нужно навещать Юрышева в госпитале. Но вот пришел этот день – Юрышев выходит сегодня из госпиталя, в 12.00 какое-то заседание в Морском институте, а потом…

«В конце концов, я буду ухаживать за ним, как нянька, как мать, как кто угодно, – лишь бы простил, забыл, не вспоминал, лишь бы вернулась хоть часть прошлой жизни и исчезла эта пустота, – думала и молилась про себя в то утро Галина с истовостью раскаявшейся грешницы. – А то, что он болен, с поломанной рукой, с провалами в памяти – это даже хорошо, это Бог меня простил и дает мне шанс. Но Господи, как мне встретить его? Как посмотреть ему в глаза? Как остаться с ним наедине, когда между нами – это?»

И вдруг новая мысль буквально выбросила ее из постели. Ее показания. Те две странички! На одной – записка сына, на другой – ее признания. Ведь они лежат где-то дома, на их прежней квартире, и если он ничего не вспомнит в первый момент их встречи, то, придя домой…

Наспех одевшись, позабыв, что на 9.00 у нее забронировано время у самой модной московской парикмахерши Розы в «Чародейке» на проспекте Калинина, Галина осторожно, чтоб не разбудить спящего чутким старческим сном отца, выскользнула из квартиры. Дубленка внаброску, шапка под мышкой – пробежав по свежему ночному снегу, она нервно завела свою засыпанную снегом «Ладу», варежкой наспех отряхнула снег с лобового стекла и, даже не дождавшись, когда прогреется двигатель, по пустым и темным улицам погнала машину на Ленинский проспект, в свою бывшую квартиру.

Там, с перебоями в сердце, она вставила ключ в замочную скважину и, словно боясь чего-то, вошла в квартиру, включила свет. Она сама не знала, чего она опасалась здесь – встретить другую женщину или найти следы других женщин, и, только когда вошла в квартиру и включила свет, поняла – портрет сына. Большой, увеличенный с маленькой детской карточки, портрет сына висел в гостиной – Вите было тогда четыре года, улыбающийся малыш в матросской бескозырке смотрел на нее строгими отцовскими глазами. Она даже не подошла к портрету, она замерла посреди комнаты, а потом медленно опустилась на колени и шептала только:

– Витенька, прости… Прости…

Как все новообращенные верующие, она готова была молиться и плакать чрезмерно.

Но спустя несколько минут она встала, сняла со стены портрет сына и спрятала его в своей спальне, в нижнем ящике комода, под бельем. Потом сунула в свою сумку семейный альбом и вытащила из письменного стола Юрышева все ящики. Но ни в ящиках, ни в чемоданах, которые лежали в кладовке, ни среди книг в книжном шкафу – нигде не было тех двух страничек из простой ученической Витиной тетради… Резко, вспугивающе прозвучал телефонный звонок. Колеблясь – брать или не брать трубку – она подошла к телефону. Кто может звонить Юрышеву в такую рань? Решившись, она все-таки сняла телефонную трубку.

– Алло…

– Это ты? – прозвучал голос отца. – Убираешь там?

– Да…

– Ну и хорошо. Умница… – Впервые за эти месяцы она услышала в голосе отца теплые нотки. – Не уходи – я пришлю с шофером продукты, а потом поедешь с ним в автомагазин, получишь новую «Волгу», я уже все оплатил. И к пяти часам приедешь на ней в Генштаб.

– «Волгу»?! – изумилась она.

– Ну да. Генералу Юрышеву негоже ездить на какой-то задрипанной «Ладе». Только не говори ему, что это от меня. Он ведь не помнит – была у него машина или нет. Интересно, что он скажет?

– Папа, ты… ты золото!…

Но он уже повесил трубку.

А она снова всплакнула – неужели, неужели возвращается человеческая жизнь?

17

На юго-востоке Москвы, в пятнадцати примерно километрах от Кремля, на шумном шоссе Энтузиастов стоит длинное девятиэтажное здание, построенное еще в пятидесятые годы – так называемый Морской институт. Впрочем, на самом здании давно нет вывески даже с этим названием – уже лет двадцать Морской институт стал просто «почтовым ящиком» – засекреченным головным научно-экспериментальным центром по разработке новейших видов оружия. И год за годом растет принадлежащая институту площадь, захватывая все новые квадратные километры тыльных, за зданием, территорий. Уже подвели ко двору института железнодорожную ветку от Курской магистрали, уже по внутреннему двору института ходит от цеха к цеху рейсовый автобус, поскольку пешком этот двор не обойдешь и за час, но жители окрестных улиц – рабочие соседних кабельных и авиамоторных заводов и не подозревают, что за стенами внутренних корпусов этого «института», в больших, как авиационные ангары, бетонных коробках стоят на рабочих стендах сегменты новейших атомных подводных лодок и многометровые ракеты с атомными боеголовками. Ученые и инженеры института начиняют эти ракеты новейшими вычислительными машинами – компьютерами, способными вести ракету по звездам за десять тысяч километров от точки пуска. Именно здесь, в этом институте, происходит постоянное соревнование с американской военно-инженерной мыслью, именно сюда стекается вся похищенная на Западе научно-техническая информация в области ракетостроения для подводных лодок, именно здесь родились советские ракеты дальнего радиуса действия с разделяющимися боеголовками, и именно эти ученые и инженеры сконструировали по примеру американцев подводные лодки с вертикальными шахтами пуска ракет, упаковав в одну атомную подводную лодку сначала 9, потом 16, а потом и 24 ракеты, способные из Северного Ледовитого океана достичь Японии или США за сорок минут. Здесь же были созданы так называемые «золотые рыбки» – подводные лодки с корпусом из особого сплава, который невозможно засечь никаким локатором… За эти достижения правительство щедро платит сотрудникам утроенными окладами, закрытыми Ленинскими и Государственными премиями, учеными степенями, званиями Героев Социалистического Труда, военными орденами, новыми, без очереди, квартирами, спецснабжением продуктами и другими стимулирующими творческую и рабочую активность наградами – например, талонами на приобретение автомашин без годичной очереди. Постоянными гостями института бывают главнокомандующий Военно-Морским Флотом, министр обороны, члены Политбюро и сам Леонид Ильич Брежнев, а также его зять Юрий, с которым тесно дружит директор института пятидесятитрехлетний академик Ашот Гайказянц…

В 1978 году один из дальних, тыловых корпусов этого института стал объектом сверхсекретной важности – центром разработки проекта «ЭММА» и местом ручной сборки первых «энергетических решеток».

Сегодня институт посетила Военно-промышленная комиссия ЦК – специальный орган Центрального Комитета партии по руководству техническим оснащением Советской Армии. Однако никто не ожидал, что вмеcте с комиссией в институт приедет и сам Брежнев. В связи с этим в институтских лабораториях и цехах был легкий переполох, нормальный ритм работы был повсюду нарушен – поди угадай, в какой цех заглянет Леонид Ильич.

Но, проехав сквозь институтскую проходную, с усиленной военной охраной, черный бронированный лимузин Брежнева и следовавший за ним кортеж таких же черных правительственных машин пересекли весь двор – мимо зачехленных и готовых к отправке на заводы образцов новых ракет и сегментов атомных подводных лодок, мимо заснеженного плавательного бассейна и волейбольной площадки, мимо склада обломков сбитых израильских самолетов и другой западной военной техники, доставленной с Ближнего Востока, Анголы и т.д. Лимузин Брежнева подъехал прямо к хозяйству академика Бенжера – пятиэтажному бетонному ангару – и сквозь грузовые ворота въехал в цех.

Начальник личной охраны Брежнева помог Леониду Ильичу выйти из машины. В тяжелом зимнем пальто с отложным меховым воротником, в меховой шапке, Брежнев мелкой старческой походкой прошел к стендам, на которых стояли две вертикальные полусобранные десятиметровые «энергетические матрицы». Без защитного цилиндрического корпуса они были похожи на огромные металлические свечи, покрытые сетью энергетических пульсаторов.

Свита Леонида Ильича – члены Военно-промышленной комиссии, министр обороны маршал Устинов и маршал Опарков за руку поздоровались с директором института Гайказянцем, академиком Бенжером и со Ставинским, который, стоя в новеньком генеральском мундире Юрышева, протянул Леониду Ильичу левую руку взамен взятой на перевязь в гипсовом лангете правой.

– Что это у тебя? – кивнул на его правую руку Брежнев.

– Небольшая травма, Леонид Ильич, – с хрипотцой ответил Ставинский.

– А сипишь еще хуже, чем раньше. Пьешь, поди? – ворчливо и врастяжку из-за своих дефектов речи сказал Брежнев. – Пьет, понимаешь, не бреется…

– Это от простуды, Леонид Ильич, – тут же вступился Бенжер. – Здесь сквозняки, а мы вкалываем по две смены – не то что бриться или пить, а поесть некогда, Леонид Ильич.

– А почему в две смены, а не в три? – спросил Брежнев. – Ты обещал, что эти «решетки» будут когда готовы?

– К Новому году, Леонид Ильич.

– Будут?

– Эти-то будут, Леонид Ильич. Но это кустарщина, ручная работа. А нужно срочно осваивать промышленное, серийное производство. Нужен завод, Леонид Ильич. – И, требуя поддержки, Бенжер быстро взглянул на Ставинского.

– Кроме того, Леонид Ильич, подводники не могут работать тем бурильным оборудованием, которое у них сегодня, – осмелился Ставинский. – Им нужен портативный бесшумный бурильный агрегат для работы в жесткой тектонике.

– «Нусно»! «Нусно»! – передразнил его Брежнев, явно получая удовольствие от того, что у кого-то с произношением еще хуже, чем у него. – Всем от меня что-то «нусно»!

Члены комиссии с готовностью улыбнулись, а Брежнев продолжал, вдохновляясь:

– Нет, правда! Куда ни придешь – «Леонид Ильич, дай!». Деньги – дай, мясо – дай, ракеты – дай! Нет чтобы, понимаешь, «на»! На, Леонид Ильич, мясо, на, Леонид Ильич, хороший урожай, на, дорогой Леонид Ильич, сейсмическое оружие, тряхни этих прохвостов-империалистов или эту самую Польшу! Так нет же! Из меня все тянут, как из дойной коровы. Одним шведам за эту историю с Кар… с Кар… хрен его знает, как это выговорить…

– Карлскруна… – подсказал Гайказянц.

– Во-во… Одним шведам, понимаешь, за ущерб 170 тысяч долларов отвалили. А что – обязательно там надо было бурить? Другого места не могли выдумать?

Теперь члены комиссии с готовностью нахмурились, и лица их посуровели, как лицо недовольного Брежнева.

– Швеция – нейтральная страна, Леонид Ильич, – побледнев, сказал Бенжер, но все же дерзнул напомнить Брежневу, что выбор Швеции был утвержден им самим, только напомнил об этом как бы безлично: – Если вы помните, не хотелось тогда сразу лезть к натовским базам. А кроме того, в случае большой войны Швеция может запереть весь наш Балтийский флот в Балтике, и потому…

– Я не об этом, – перебил его Брежнев. – Почему надо было лодку сажать на мель в этой Кар… Каре… тьфу, е… твою мать!

– Так гирлянда вписалась, Леонид Ильич, – сказал Бенжер, чувствуя, что Брежнев уже всерьез разозлен – не столько историей с подводной лодкой, сколько тем, что не может прорваться сквозь это слово «Карлскруна». – Чтобы получить эффект «ЭММЫ», нужна эта точка. Конечно, когда мы перейдем на «ЭМБУ» – «энергетические матрицы» большой мощности…

– А когда перейдем? – спросил Брежнев.

– Когда будет свой завод, – упрямо сказал Бенжер.

– И новое бурильное оборудование, – напомнил Ставинский.

– Значит, опять «дай»? – хмуро посмотрел на него Брежнев. – А где у меня гарантия, что эта штука действительно может тряхнуть какую-нибудь Швецию, Англию, Японию или Америку?

– Вы же видели фильм, Леонид Ильич, – сказал Бенжер.

– Фильм! – усмехнулся Брежнев. – В кино все, что угодно, можно зафинтить. Я вон лет пять назад видел фильм «Глубокая глотка». Так там такую бабу изобразили – целиком берет, с заглотом!…

Вся комиссия дружно расхохоталась этой сальной шутке, Брежнев взглянул на них и тоже улыбнулся, довольный: он считал, что у него огромное чувство юмора, и любил, когда это подтверждалось.

Ставинский понял, что нужно срочно поддержать этот тон, подхватить юмористическую волну.

– Вот нам такое оборудование и нужно, Леонид Ильич, – сказал он. – Чтобы можно было глубокие штольни бурить с подводной лодки и запихивать туда эти «решетки».

– Да? – хитровато посмотрел на него Брежнев. – Ну, тогда и назовите этот проект «Глубокая глотка», а то пользуетесь какими-то еврейскими именами. Ладно, на «Глубокую глотку» денег не пожалеем. Не мужики мы, что ли? А бороду ты сбрей! Не хера тут трудовой энтузиазм изображать. Сам вижу, что идет дело.

– А усы можно оставить, Леонид Ильич? – улыбнулся Ставинский.

– Это ты с женой договаривайся… – ответил Брежнев и повернулся к Устинову и другим членам Военно-промышленной комиссии: – Завтра их обоих – в самолет, и пусть за неделю облетят десяток заводов и выберут себе какой-нибудь. Новый строить некогда. Старый пусть какой-нибудь приспособят. Это раз. Второе: разведке поручить пошуровать в Америке и в Израиле насчет бурильной техники…

– У них нет такого оборудования, Леонид Ильич, – сказал Гайказянц.

– Точно знаешь? – спросил Брежнев.

– Мы всю их техническую литературу получаем.

– Значит, КБ еще вам надо – конструкторское бюро? Ну, изверги, до штанов раздевают. Нет чтобы придумать что-нибудь пооригинальней и подешевле. Ладно, ради «Глубокой глотки» придется дать вам и КБ… В каком году американцы взорвали атомную бомбу в Хиросиме? – спросил он вдруг с прищуром.

– В сорок пятом, Леонид Ильич…

– Ну а теперь мы им свою Хиросиму устроим, в Швеции! Давно пора сквитаться…

…Когда Брежнев уехал, Ставинский принимал поздравления.

– Слушай? Где была раньше твоя ретроградная амнезия? – хохотал и хлопал его по плечу академик Бенжер, разбивая о стенд с «энергетической решеткой» бутылку розового шампанского. – Теперь сипеть тебе и сипеть, пока проект не закончим!…

Через час в Генеральном штабе, куда привез из Морского института своего зятя маршал Опарков, Ставинский получил у дежурного по секретной части ключи от «своего» кабинета, ключи от юрышевского сейфа в этом кабинете и сданную Юрышевым перед отпуском секретную документацию. Несмотря на воскресенье, в Генштабе было многолюдно и нервозно. Открыв сейф Юрышева, чтобы сложить туда секретные документы, Ставинский обнаружил там белый конверт с надписью «Маршалу Опаркову, лично». Повертев в руках этот конверт, Ставинский вскрыл его. Два листа и короткая, рукой Юрышева записка:

«Уважаемый Николай Петрович! То, что вы прочтете здесь, написано Вашей дочерью в твердом уме и здравой памяти. И все мои дальнейшие поступки – только следствие. Прощайте. Юрышев».

Ставинский запер кабинет и стал читать показания Галины Юрышевой.

«Я, нижеподписавшаяся Галина Юрышева-Опаркова, признаюсь в том, что на протяжении последних шести лет супружеской жизни я систематически изменяла мужу. Сегодня, 28 июня 1981 года, мой сын Виктор застал меня с любовником во время полового акта, когда мы…»

Дальше шло подробное, даже чрезмерно подробное, садистски подробное описание этого полового акта и его предыстория – Галина писала, что привезла своего молодого любовника – студента Библиотечного института – в свою квартиру в 10 часов утра, сразу после того, как Юрышев ушел на работу. По дерганому почерку, по размазанным слезами строкам Ставинский понял, чего стоили Галине Юрышевой эти подробные описания ее любовных утех в тот день.

«Я признаю, что смерть сына была вызвана душевным потрясением, которое он испытал, когда застал меня с любовником. Я признаю, что мальчик покончил жизнь самоубийством из-за этого».

Подпись: «Галина Юрышева», дата: «28 июня 1981 г.».

И на втором листе из школьной тетради только одна строка:

«Папа, не верь ей, она шлюха. Я видел это своими глазами. Я не могу так…»

Ставинский долго сидел над этими листами. Сжечь? Уничтожить? Или…

Он решительно загасил спичку, которую уже поднес было к белому, надписанному рукой Юрышева конверту.

18

Новенькая белая «Волга» катила по Садовому кольцу. Свежая, с еще неизъезженными фабричными заусенцами резина покрышек принимала белый снег. Оранжевое закатное солнце играло в боковом зеркальце заднего обзора. Радиостанция «Маяк» передавала обзор сегодняшних газет:

« …Главари «Солидарности», ненавидящие друг друга, но одинаково мечтающие о капиталистической Польше, много лет стремились подточить весь социалистический строй. Используя ошибки, допущенные прежним руководством страны, смакуя каждую из них, растравляя души людей и провозглашая лжедемократические лозунги, главари «Солидарности» сумели создать хаос в стране и парализовать ее экономику. Опорой и решающей силой этого хаоса являются фашиствующие элементы из молодежи. Но основная масса польских трудящихся остается верной идеям социализма и своему строю. Новое руководство страны во главе с генералом Войцехом Ярузельским заявило, что период призывов к благоразумию, уговоров и предостережений не может продолжаться бесконечно. Чаша терпения переполнена. Лимит поблажек, всепрощения преступных действий политических авантюристов и врагов народной Польши исчерпан. Пусть знают это те, кто подрыв экономики сделал орудием борьбы за свержение строя…»

Галина выключила радио. И так на душе кошки скребут от своих личных дел, а тут еще эта Польша! Может быть, из-за этой Польши отец допоздна торчит в Генштабе и приезжает домой в два часа ночи с красными, усталыми глазами? «Голос Америки» и французское радио, которые по вечерам слушала от безделья Галина, постоянно передают, что Советский Союз подтягивает к польской границе все новые и новые дивизии. Конечно, этим руководит отец – кто же еще? Но когда она спросила у него как-то: «Ну что, папа? Пора снова брать Варшаву? Тебе-то не впервой…» – он грубо оборвал ее: «Это не твое дело!» Что-то не ладится там у них наверху, чего-то явно выжидают или просто боятся, как бы не повторился в Польше Афганистан. Но может быть, этот Войцех Ярузельский сам наведет там порядок? Галина видела его несколько лет назад на вечере в Академии Генерального штаба. Неприятное, как у молодой лягушки, лицо, мокрые губы и потная рука, которую он протянул ей при знакомстве. Даже сейчас ее передернуло от отвращения. Она не любила мужчин с мокрыми губами. Но ну ее к черту, эту Польшу! Плохо им там жилось, что ли, этим полякам? У нас вон мясо по карточкам, молоко только для детей, да и то разведенное, за витаминами очереди в аптеках – и никто не бастует. Нет, ну их к черту, думать о них!

На площади Восстания Галя сделала правый поворот, наслаждаясь, как мягко и послушно мощный «волговский» мотор берет вторую скорость, потом третью.

Возле Театра киноактера садился в свою «Ладу» известный молодой актер Боярский, похожий на д'Артаньяна. На мгновение его большие карие глаза остановились на Галине, а потом его взгляд проводил ее, и она усмехнулась – нет, она еще в порядке! Она еще оч-чень в порядке! Красивая, стройная брюнетка в норковой шубке за рулем белой новенькой «Волги», жена генерала Юрышева! Бонжур, мадам Жизнь! Правда, парикмахерша Роза отговаривала Галю перекрашиваться в брюнетку, но она настояла – чем меньше она будет похожа на себя прежнюю, тем больше шансов, что Юрышев не вспомнит о ее изменах…

И все-таки, приближаясь к Арбатской площади, к массивному – вон, за площадью – зданию Генерального штаба, Галя чувствовала, как все тревожней становится на душе. Она взглянула на часы: без трех минут пять, 12 декабря.

Через минуту, обогнув Арбатскую площадь, она выехала на улицу Фрунзе и подкатила к парадному входу Генерального штаба. Здесь возле каменных, расчищенных от снега ступеней стояло с десяток черных служебных машин. Наверху, у массивных дверей штаба, дежурила усиленная воинская охрана – автоматчики в армейских бушлатах. А на мостовой стояли два милицейских майора-регулировщика с мегафонами в руках и грубо, нетерпеливо приказывали катившим мимо гражданским автомобилям: «Не останавливаться! Быстрей проезжай! Не останавливаться!»

Но Галине нужно было остановиться именно здесь. Она притормозила у бровки тротуара, и в тот же миг один из регулировщиков подскочил к ней, стукнул деревянным жезлом по крыше машины:

– Проезжай! Кому сказано?!

Галина опустила стекло дверцы машины, хотела что-то сказать регулировщику, но тот опередил ее:

– Я тебе счас фары повыбиваю! Проезжай, сволочь! Кому говорю?! – И снова ударил жезлом по крыше машины.

– Ты сам сволочь! – взбесилась Галина. – Ты у меня за эти слова…

– Что?! – грозно наклонился к ней регулировщик.

– Я дочка маршала Опаркова. Я приехала встретить отца и мужа. – Галина посмотрела ему в глаза и с мстительным удовольствием увидела, как майор тут же побледнел и обмяк.

– И-извините… – заикался он. – И-извините… Я… я не знал… 3-здесь з-запрещена остановка…

– Отойди… – сказала ему Галина, увидев, что по каменным ступеням Генштаба уже спускаются отец и Юрышев. Отец был в маршальской шинели внакидку, а Юрышев – в новенькой генеральской шинели с пустым правым рукавом, заправленным в карман. И – в усах и с явно намечающейся бородкой. Черт подери этого майора-регулировщика – даже с мыслями не дал собраться!

Отец и Юрышев перешли улицу и подошли к машине, отец наклонился к открытому окну передней дверцы.

– Извини, Галя, я не могу с вами поехать. Я должен остаться здесь…

– Но, папа! Я же заказала столик в «Арагви»! – взмолилась Галя, боясь с первой же минуты остаться с мужем наедине и даже избегая смотреть на него. – Ты же обещал, папа! Сережа вышел из госпиталя, получил генерала, мы должны это отметить!…

– Галя, есть вещи поважней, к сожалению. Завтра в Польше будет объявлено военное положение.

Она испуганно вскинула глаза на них обоих:

– Война?

Отец досадливо поморщился:

– Пока нет. Пока – просто военное положение. А там видно будет. Но к вам это не относится. Поезжайте в ресторан без меня и вообще – проведите хорошо этот вечер. Я вам позвоню… – И ушел, сутулясь больше обычного.

Галина замерла. Она смотрела, как Юрышев обошел машину, левой рукой открыл дверцу и молча сел рядом с ней на широкое переднее сиденье. Несколько секунд они сидели молча, не глядя друг на друга. У Галины не было сил повернуться к мужу и посмотреть ему в глаза. Наконец она сказала первое, что пришло в голову:

– Ты… ты решил бороду отпускать?

Он уклончиво пожал плечами.

– Куда поедем, Сережа?

– Кхм! – кашлянул он. И сказал хрипло: – Я… я хотел бы поехать на могилу сына.

У нее рухнуло сердце. Значит, он все вспомнил, все! Покорно положив руку на рычаг переключения скоростей, она включила первую скорость, отпустила левой ногой сцепление и медленно стронула машину. До Новодевичьего кладбища, где была могила сына, было не больше десяти минут езды.

19

«Человеческими условиями» называлась колония № 821-ОР для несовершеннолетних преступников, расположенная в бывшем монастыре в двадцати километрах от Москвы, на берегу озера Глубокое. Каменная древняя монастырская ограда была надстроена тремя рядами колючей проволоки и шестью вышками с часовыми. В бывшей церкви, уже давно лишенной креста и золоченого купола – вместо него была буро-коричневая кирпичная надстройка и черепичная, заваленная снегом крыша, – располагался цех по пошиву солдатских полушубков и рукавиц. А место алтаря занимал грязный киноэкран – раз в неделю обитателям колонии показывали здесь старые и воспитательные фильмы. В задних комнатах и в кирпичной пристройке были учебные классы, столовая и кабинет начальника лагеря полковника Емельяновой. Небольшое прицерковное кладбище было, конечно, давно разорено, а на каменных надгробных плитах намалевана несмываемой масляной краской всякая похабель – в основном мужские половые органы и надписи типа: «Все отдам за большой и горячий член!» Вообще таких надписей в колонии видимо-невидимо – в туалетах, в бывших монастырских кельях, где жили по восемьдесят заключенных девчонок возраста от 14 до 18 лет, в коридорах, на стенах рядом с кумачовыми транспарантами и плакатами «Ударный труд и отличная учеба – путь к свободе», «Береги честь смолоду», «Честным трудом вернем доверие Родины» и так далее. Под этими призывами и прямо на них регулярно появлялись грязные матерные частушки и похабные рисунки. Лагерное начальство вело неустанную охоту за анонимными художницами, но художеством этим занимались, по-видимому, все, и особенно доставалось призыву «Береги честь смолоду». Чего только не писали и не рисовали под этим призывом! За две недели пребывания в этом лагере Вирджиния по этим надписям, оснащенным соответствующими рисунками, освоила весь русский мат.

Она была здесь действительно на особом положении: заключенная учительница английского языка. Остальные учителя и учительницы лагерной школы – шесть человек – приезжали в лагерь из Москвы электричкой к трем часам дня, и с трех до семи несовершеннолетние заключенные преступницы – бывшие воровки, проститутки, алкоголички и хулиганки – занимались русским языком и литературой, арифметикой, географией и историей. Других предметов не было, поскольку трудно было найти учителей для такой школы. Хотя бы потому, что «занятия» – малоподходящее слово для описания этих уроков. После шестичасового рабочего дня – с семи утра до часу дня, обеда – с часу до двух и получасовой прогулки по монастырскому двору всех учениц неумолимо тянуло в сон. Худые, недоразвитые, истеричные, злые, одетые в однообразную серую фланелевую форму и тяжелые кирзовые ботинки-бутсы, которые иначе как «говнодавами» никто здесь не называл, плохо вымытые (баня полагалась только раз в десять дней), они оживлялись на уроках лишь во время скандалов и ссор. Впрочем, ссоры вспыхивали постоянно – из-за ерунды, мелочей, и тут же превращались в грязную перебранку, усыпанную чудовищным матом. Усмирять их удавалось только начальнице лагеря Емельяновой – у нее тяжелый мужской кулак, и она пользовалась им чаще, чем отправкой провинившихся в карцер.

В семь часов вечера вольные гражданские учителя бежали из лагеря на электричку, словно из ада. А Вирджиния оставалась. У нее была своя камера – крохотная келья с узким зарешеченным окном. В первую ночь, когда привезли ее сюда с правительственной дачи и поселили в этой келье, Вирджиния почувствовала себя счастливой – не нары, а железная койка с ватным матрацем и подушкой, тумбочка, умывальник и никакого тюремного засова на двери – двери всех келий выходили в коридор, где днем и ночью дежурили воспитательницы – грубые, мужеподобные бабы в милицейской форме. Наутро начальница колонии полковник Емельянова объявила ей распорядок ее жизни: с утра, с семи до часу, Вирджиния должна работать вмеcте с заключенными колонии, набивать ватой телогрейки, а после обеда – с трех до семи – преподавать заключенным английский язык. Вирджиния изумилась – какая из нее учительница, она же по-русски едва-едва понимает, как она может объяснить ученикам значения слов, грамматику? «Это меня не касается, – ответила Емельянова. – Я получила приказ». И она отвела Вирджинию в цех, где трещали, как пулеметы, швейные машинки и сухая ватная пыль стояла в воздухе. Эта пыль забивала уши, ноздри, горло, слезила глаза. Вирджинию поставили на самую грязную работу – вытаскивать утрамбованную вату из мешков, разматывать рулон этой ваты на широком деревянном столе и, наложив на этот рулон картонную выкройку, большими ножницами вырезать спинку ватника и рукава. Через час от этой работы на руке были волдыри от ножниц, глаза слезились от ватной пыли. А после обеда (гороховый суп, черный липкий хлеб, овсяная каша и жидкий чай) Емельянова привела Вирджинию в класс, где сидели сорок пять девчонок, и объявила им, что теперь они, кроме других предметов, будут изучать английский язык – как и положено в нормальных школах. А чтобы Вирджиния, не дай Бог, не занималась тут капиталистической пропагандой, Емельянова сама сидела на ее уроках или присылала вместо себя одну из надзирательниц. Как ни странно, уроки у Вирджинии проходили замечательно – то ли потому, что присутствие Емельяновой или другой надсмотрщицы удерживало заключенных от хулиганства, то ли потому, что тут была особая солидарность – учительница ведь тоже сидит вмеcте с ними в тюрьме, то ли потому, что Вирджиния – американка, существо с другой, загадочной планеты, а скорей всего это вмеcте подействовало на девчонок-заключенных завораживающе. Особенно когда Вирджиния отложила в сторону русский учебник английского языка для 5-го класса и сказала, что будет учить их детским английским песням. «Не детским! – закричали девчонки. – О любви!» Емельянова нахмурилась. Но в песнях о любви не было никакой капиталистической пропаганды, и уже через десять минут весь класс с наслаждением пел вслед за Вирджинией песню из «Вестсайдской истории». Так она сделалась популярной в этой колонии – ради английских и американских песен самые заядлые хулиганки готовы были хором повторять за Вирджинией неправильные английские глаголы. А в цехе они даже подарили ей тонкую шерстяную перчатку, чтобы ножницы не натирали на пальцах волдыри и мозоли.

Но эти же песни привели к ЧП – чрезвычайному происшествию. На четвертый или пятый день во время дневной прогулки заключенные девчонки стали лепить что-то из снега во дворе монастыря. Дежурная надзирательница решила, что лепят, как обычно, какую-нибудь снежную бабу, и ушла в тепло, в контору. Но через десять минут громкая песня и хохот часовых на вышках заставили Емельянову и всех надзирательниц выглянуть в окно. Там вокруг огромного, вылепленного из снега мужского члена происходили танцы – девчонки орали выученную вчера американскую песенку и дергались под этот ритм, как в диско. Некоторые сгоряча сбросили на снег форменную тюремную одежду и плясали полуголыми, дразня торчащих на вышках часовых своими дергающимися грудками и задницами.

В связи с этим «тлетворным влиянием буржуазной культуры» полковник Емельянова запретила Вирджинии разучивать с заключенными американские и английские песни…

Так шли дни. Вирджиния освоилась и обжилась в колонии и со страхом ожидала, когда закончится отпущенный ей срок – две недели. Возвращаться обратно в тюремную камеру к взрослым уголовницам, к «Василию»? Нет! Но и согласиться сотрудничать с КГБ, работать на КГБ… Впрочем, она понимала, что, конечно же, сдастся и согласится – о, конечно же, не ради себя, не от страха перед «Василием», уговаривала она себя, а ради ребенка…

Но пока она терзала себя колебаниями и страхами, там, наверху КГБ, где решалась ее судьба, уже давно не сомневались в ее решении и, как гроссмейстеры, смотрели дальше, на несколько ходов вперед. Поэтому 12 декабря днем Вирджинию вызвала из цеха полковник Емельянова, и уже через десять минут Вирджиния снова была в «воронке», под охраной караульных солдат, а еще через час – перед дверью именно той камеры № 147 московской пересыльной тюрьмы на Красной Пресне, откуда ее две недели назад унесли без сознания и изнасилованную.

Увидев эту дверь, Вирджиния забилась в истерике.

– Нет! Нет! – кричала она в руках тюремной надзирательницы, схватившей ее за локти. – Я хочу видеть следователя, я хочу сказать, что я согласна…

Пинком под зад надзирательница втолкнула ее в камеру, и гулко, с хрипом лязгнул засов на двери у нее за спиной.

Влажная, спертая вонь снова ударила в лицо. В клейкой этой вони Вирджиния опять задохнулась, и тут же увидела, как в разом наступившей в камере тишине спускается к ней с верхней полки улыбающаяся «Василий».

– Любушка ты моя, – приговаривала она. – Американочка, мечта моя ненаглядная…

Грязные, толстые руки протянулись к Вирджинии, похотливое лицо, толстые усатые губы и зловонно пахнущий рот приблизились к ее губам для нежного поцелуя. И, не помня себя, Вирджиния что есть силы вцепилась в это лицо огрубевшими на работе руками и грязными ногтями.

…Через час, избитая и окровавленная, с синяками на всем теле, с разбитой губой и затекшим глазом, Вирджиния оказалась в тюремной медчасти и как избавление от мук и от шока приняла маску общего наркоза, которую наложил ей на лицо дежурный врач.

20

А на Ленинском проспекте, в чисто убранной трехкомнатной квартире генерала Юрышева, на празднично сервированном цветами, коньяком и советским шампанским столе стоял нетронутый десерт. Утром Галина решила, что, помирившись в ресторане, они приедут с Юрышевым домой, и здесь его встретят цветы, десерт, любимый коньяк «Арарат» и прежний уют семейного очага. Но вместо ресторана они поехали на Новодевичье кладбище, там она подвела Юрышева к могиле сына, и он долго стоял возле этой могилы. Молчаливо и скорбно он смотрел на занесенную снегом могилу, на какой-то мусор, который валялся возле нее. Это было еще одним укором и еще одной пыткой для Галины – ведь за все это время она ни разу не была здесь, и никто не убирал могилу сына. И теперь, спохватившись, она поспешно бросилась собирать эти грязные, смерзшиеся обрывки газет, какую-то консервную банку, бутылку. Но взгляд Юрышева остановил ее, и она вдруг одним движением, прямо с этим мусором в руках, рухнула перед мужем на колени в глубокий смерзшийся снег.

– Ну убей меня! Убей!

В вечерних зимних морозных сумерках она почти не видела его лица. Он молча повернулся и пошел к выходу с кладбища, к машине. Она поднялась с коленей и поплелась за ним. Кладбищенский сторож уже закрывал ворота и выгонял двух нищенок. Обе нищенки протянули к Ставинскому руки за подаянием, эти руки были в рваных перчатках. Ставинский сунул руку в карман и, не глядя, подал им не то рубль, не то пятерку.

– За раба Божьего Виктора…

– Помолимся, родимый, от души помолимся… – обрадованно запричитали ему в спину старухи и тут же с разгоревшейся надеждой посмотрели на приближающуюся к ним Галину, Выронив из рук мусор и бутылку, она поспешно открыла сумочку и отдала им все, что у нее было, – почти пятьдесят рублей.

– За кого? За кого молиться, милая? – испуганно спросили старухи.

– За грешницу Галину… – плача сказала она и прошла мимо, наклонив вперед голову и пряча полные слез глаза.

Старухи что-то говорили ей вслед, одна из них подняла со снега оброненную Галей бутылку – тоже можно сдать в магазин, двенадцать копеек дадут за бутылку.

Сидя в машине, Ставинский открыл Галине левую, у водительского места дверцу. Она села в машину и спросила, не глядя на мужа:

– Куда?

– Домой… – произнес он.

И теперь они были дома, в пустой, чисто убранной квартире, с цветами, коньяком, шампанским и тортом на праздничном столе. Низкий торшер неярко освещал комнату, скрывая квадратное пятно на обоях – место портрета сына. Галина стояла у темного окна, нервно и устало курила.

Ставинский подошел к столу, налил коньяк не в рюмку, а в фужер – половину фужера. Эта женщина была его самым опасным экзаменатором, но то, что он знал о ней, давало ему власть над ее душой. И эту власть нужно продлить как можно дольше, и, значит, нельзя допускать близости, нужно отложить эту близость, отсрочить. С коньяком в руке он подошел к Галине, стал у нее за спиной, протянул ей через плечо фужер.

Она повернула к нему заплаканное лицо. Он увидел, что она готова опять упасть на колени, плакать и просить прошения, но он сказал хрипло:

– Выпей. Выпей и дай мне время…

– Хорошо. Конечно. Спасибо, Сережа… – Она взяла фужер и смотрела на мужа такими благодарными глазами, что Ставинский не выдержал – круто повернулся и ушел в спальню. Там он открыл комод, нашел постельное белье и понес его в комнату погибшего сына Юрышева Виктора.

Галя увидела, что ему неудобно нести белье одной рукой, и метнулась помочь:

– Ты будешь спать в Витиной комнате?

Он кивнул.

– Хорошо, я постелю тебе, – сказала она покорно. Позже, закрыв дверь этой комнаты, Ставинский разделся и лег в постель. Он слышал, как Галя нервно ходила в гостиной, потом шумела водой в ванной. Сквозь тонкую дверную щель пробивалась узкая полоска света, и Ставинский все не мог дождаться, когда она выключит свет и ляжет спать. И не заметил, как уснул – от всех перипетий этого дня он уснул быстрей, чем сам ожидал от себя. Он проснулся среди ночи – через час или через полтора – от чьего-то прикосновения к правой, в иммобилизационной гипсовой повязке руке.

Галя – пьяная, голая, с уже почти пустой бутылкой коньяка в левой руке – сидела над ним и правой рукой гладила гипс этой повязки.

Увидев, что он проснулся, она всхлипнула и, держа руку на гипсе лангета, сказала негромко:

– Это все из-за меня! Из-за меня! Господи, что ты сделал с собой из-за меня!… Стерва я, сволочь!

Вот, думал Ставинский, вот тебе прекрасная русская женщина, о которых ты мечтал в Портланде, штат Орегон. Сейчас она пьяна, ты можешь переспать с ней со всеми прелестями русского и французского секса – она и не заметит спьяну, что это не ее бывший муж. Но зато потом, в следующий раз…

– Галя, – сказал он хрипло, и эта хрипота получилась сама собой, как у плохого актера, который не может отделаться в жизни от другого театрального штампа своей роли. – Галя, иди, пожалуйста, спать… Все будет хорошо. Но – потом, после… И – не в этой комнате…

Она чуть отшатнулась, как от удара хлыстом. «Сволочь, – подумал про себя Ставинский, – какая же я сволочь!…»

21

Назавтра, 13 декабря, в Вашингтоне, на столе у начальника русского отдела CIA Даниела Дж. Купера вмеcте с сообщением о том, что в Польше введено военное положение, лежало короткое шифрованное донесение московского агента – закройщика из ателье по пошиву одежды для генералитета Советской Армии. В этом донесении закройщик сообщил, что в числе других шинелей и мундиров в ателье сшили и отправили в армейский госпиталь № 214/67 генеральский мундир и шинель для зятя маршала Опаркова генерал-майора Сергея Ивановича Юрышева.

Часть четвертая

Avenue of the Americas

1

Еще до того, как открыть глаза, Вирджиния ощутила явно нетюремную свежесть простыни и несуконную ворсистость одеяла. Избитое тело еще ныло остатками синяков и ссадин, но чистая, теплая, уютная постель будто сама снимала эту ноющую боль. Куда же ее привезли – в другую, не тюремную больницу? Но больницей не пахнет – нет этого специфического запаха карболки и лекарств. Воздух свеж, и подушка под головой не соломенная, как в тюрьме или в лагере для несовершеннолетних преступниц, а замечательная пуховая подушка, от которой совершенно не хочется отрывать головы.

Не двигаться! Не открывать глаз и не шевелиться, чтобы не выдать, что ты уже пришла в себя и проснулась! Хотя бы еще пять минуток урвать у очередной встречи с этой проклятой Россией, КГБ, тюремными надзирателями. Господи, какие свежие простыни, пододеяльник, наволочка!… Свернуться бы калачиком, как когда-то в детстве на маминой постели…

Боясь всего: неожиданного удара, пытки, очередного изнасилования, – Вирджиния медленно приоткрыла глаза. Комната, в которой она лежала, была небольшой, темной, только с улицы сквозь широкое окно проникали цветные блики. Вирджиния медленно, не веря своим глазам, стала подниматься на кровати – окно было без решетки! А рядом с кроватью, на полу, на мягком ворсистом ковре лежал ее наполовину открытый чемодан, из которого в беспорядке торчали ее вещи – платье, колготки, свитер. Рядом в кресле лежали ее шуба и туфли. Та-ак, мысленно вздохнула она, значит – опять дача этого начальника из КГБ. Ковры, чистая постель, телевизор, мягкое кресло, дверь в ванную, торшер, но, Боже мой, какое убожество вкуса – комната, как стандартный номер какого-нибудь «Холлидэй инн». Даже оконные рамы открываются не по-русски, створками наружу, а чисто на американский манер – вверх. Эпигон этот начальник КГБ – вот и все! Дешевка! Оборудовал дачу американской мебелью, читает американские книги и газеты, да пьет «Джонни Уокер»! Но все-таки странно, что окно без решетки. Конечно, с этой дачи все равно не сбежишь, даже если вылезешь через открытое окно – во дворе сторожевые собаки, забор и охрана. И все-таки… Что это за цветные блики сквозь окно? Неужели там, во дворе – рождественская елка?

Натянув колготки и свой любимый черный свитер, наспех окунув ноги в свои черные туфли, Вирджиния с любопытством подошла к окну. То, что она увидела, заставило ее внутренне онеметь.

Прямо ей в глаза с противоположной стороны улицы светила цветная неоновая реклама «Hairdressing Salon», «7/11», «Lucky Casino», «Video games». За широким стеклянным окном зала игральных автоматов кто-то дергал ручку одного из них. В «7/11» была видна витрина, уставленная яркими цветными журналами и книгами. По заснеженной мостовой медленно проехала полицейская машина…

У Вирджинии пересохло в горле. Она – в Америке! Ее уже вывезли из России, обменяли на какого-нибудь русского шпиона! Господи, но когда? как? почему она ничего не помнит? какое сегодня число?

Вирджиния бросилась к телевизору – ну да! Это же настоящий американский телевизор «Zenith»! Она включила его, но оказалось, что телевизор не работает. Боже мой, это какой-то сюр, мираж, сон! Но нет – вот она видит себя в зеркале, еще не сошел синяк под глазом, и прикоснуться к нему больно… На дрожащих ногах Вирджиния подошла к двери. В замочной скважине торчал ключ, и это был ключ с пластмассовой гостиничной биркой и номером «33»! Приложив ухо к двери, Вирджиния прислушалась, но за дверью была полная тишина. Осмелев, она осторожно повернула ключ влево, и замок открылся. Значит, и замок американский – ведь в Москве и в Ленинграде в гостиницах, где жила Вирджиния, все замки открывались только вправо. Вирджиния осторожно приоткрыла дверь, воровато выглянула наружу и огляделась по сторонам. Прямо напротив ее двери была лестница, застланная ковровой дорожкой, и такой же дорожкой был застлан коридор с многочисленными, как в любой гостинице, дверьми. На стене висела стандартная табличка: «No smoking! No spitting! Under penalty of law». Почему-то именно эта табличка больше всего убедила Вирджинию в том, что она не спит и не сошла с ума. «Такие таблички не снятся! – лихорадочно думала она, метнувшись в комнату к своему чемодану и судорожно хватая из чемодана платье, кофту, юбку и одновременно уговаривая себя: – Такие таблички не снятся! Не снятся!»

Она никак не могла сообразить, что ей надеть. А не все ли равно! Схватив белую узкую юбку, дергающейся от нетерпения рукой застегнула на себе «молнию». «Вот это да! – подумала она мимоходом. – Юбка всегда была впритык, а теперь болтается на талии и на бедрах!» Но все-таки странно, странно, что она ничего не помнит – ни переезда через границу, ни полета в самолете. В конце концов, от Москвы до Америки одиннадцать часов, не могла же она все это время проспать! И как же она прошла таможенный контроль в аэропорту Кеннеди? Нет, это бред, бред, она сходит с ума! Но – вот открытая дверь в коридор, вот лестница…

Медленно, осторожно переступая со ступеньки на ступеньку, Вирджиния стала спускаться по этой лестнице. Пройдя один пролет, она оказалась в точно таком же коридоре с красной ковровой дорожкой. Здесь тоже было пусто, и снова висела такая же табличка: «No smoking! No spitting! Under penalty of law».

Вирджиния потрогала табличку – реальная стеклянная табличка. Она любовно погладила ее, она бы даже поцеловала ее, если бы не услышала в этот миг снизу музыку и голос, который она могла узнать из тысячи голосов, – Стиви Вондер пел о роковой любви. Притягиваемая этой музыкой, Вирджиния сделала еще несколько шагов по лестнице и увидела фойе гостиницы – типичное фойе любой американской гостиницы средней руки: кресла, стойка портье, рождественская елка в углу и журнальный столик с рекламными проспектами. За стойкой портье сидела очкастая девица и читала «Прощай, Жанетта» Гарольда Роббинса. Вирджиния, стараясь ступать так, чтобы эта девица не слышала ее шагов, медленно двинулась к вращающейся стеклянной двери отеля. Она сама не знала, почему она побоялась подойти к этой девице – может быть, чтобы не разрушить мираж, а может, потому, что вся эта гостиница могла оказаться домом советского посольства или консульства в США. Когда до двери оставалось уже несколько шагов, на столе у девицы резко зазвонил телефон. У Вирджинии похолодела спина, она рывком метнулась к двери и выскочила на улицу. Холодный воздух остудил горящее от волнения лицо. Улица оказалась реальностью. Больше того – из какого-то окна гостиницы, на которой действительно была вывеска «Холлидэй инн», донеслась до Вирджинии знакомая захлебывающаяся истерическая скороговорка рекламы «Крези Эдди»: «Ни-у-кого-нет-цен-дешевле-чем-у-Крези-Эдди! Пойдите-в-любой-магазин-узнайте-там-цену-на-любой-товар! Но-не-покупайте! Ни-у-кого-ничего-не-покупайте! При-несите-эту-цену-в-магазин-Крези-Эдди! И-Крези-Эдди-побьет-эту-цену! Крези-Эдди-продаст-вам-еще-дешевле! Покупайте-только-у-Крези-Эдди!…»

Вирджиния прислонилась к стене гостиницы, закрыла глаза, и тихие слезы счастья выкатились у нее из-под ресниц.

Боже мой, она дома! Никогда в жизни она так не любила этого «Крези Эдди», этот «7/11» и всю Америку, как в эту минуту!…

По пустынной улице прямо на Вирджинию шли по тротуару двое хорошо одетых мужчин, и один из них недовольно говорил другому на прекрасном нью-йоркском сленге:

– Меня тошнит от его лекций! Где они раскопали такого идиота?

Они явно собирались войти в гостиницу, но Вирджиния заступила им дорогу:

– Извините, господа, что это за город?

Оба остановились, недоуменно уставились на уже озябшую на морозе Вирджинию.

– Как называется этот город? В каком штате? – повторила Вирджиния, попеременно заглядывая в глаза каждому из них.

Но какая-то стена отчуждения была в их глазах. Молча, не проронив ни слова, они обошли ее, как обходят взрывоопасный предмет или сумасшедшего больного, и торопливо скрылись за вращающейся стеклянной дверью гостиницы. И Вирджиния снова подумала, что все это – сон. Только во сне бывает так, что ты говоришь, а тебя не понимают, не видят, не отвечают тебе. И это во сне она видит, как из «7/11» с пакетом в руке вышел пожилой, одетый в дубленку негр. Он перешел улицу и тоже направился в гостиницу. Увидев Вирджинию, он остановился.

– Мисс, я думаю, вы одеты не по погоде. Мне кажется, вы можете простудиться. Это все-таки не Флорида…

– А что это? – подняла к нему лицо Вирджиния, вновь метнувшись в душе от отчаяния к надежде. Ведь он заговорил с ней, она слышит его голос с типично негритянским, южным, алабамским акцентом. – Что это за город, сэр?

Лицо негра тут же из добродушного стало замкнутым, он только процедил сквозь зубы:

– Перепила, что ли? Давай я провожу тебя в отель… – И крепко взял ее под локоть.

Но Вирджиния вырвала свой локоть и закричала ему в лицо:

– Я не пьяна! Я просто хочу знать, какой это город!…

– Ладно, брось дурочку валять! – сказал негр. – Где ты живешь?

– В Лос-Анджелесе, в Алтадене, Лейк-стрит…

– Понятно, – насмешливо ответил негр. – Мне жаль, мисс, но это другой штат… – И он ушел в гостиницу, явно посчитав Вирджинию пьяной или сумасшедшей.

Чувствуя, что уже замерзает и действительно сходит с ума, Вирджиния перебежала улицу к магазину «7/11», потянула на себя ручку входной двери. Внутри магазина тут же мелодично звякнул колокольчик, оповещая о входящем. От этого привычного звука у Вирджинии снова радостно защемило сердце – дома! Нигде в России она не слышала таких колокольчиков!

В магазине, забитом родными, с детства знакомыми продуктами – «Cereal», «Applejacks», молоко в бумажных пакетах «American Farms Inc.», чай «Lipton», соки «Welch's», банки «Manischewitz», кофе «Sanka» и т.п., – сидел за высокой стойкой мужчина лет сорока и, покусывая дымящуюся трубку, читал «Penthouse». Подняв на Вирджинию глаза, он бросил дежурную фразу:

– Могу я вам помочь, мисс?

Вирджиния затравленно оглянулась. Нет, она не сошла с ума – вот американское пиво «Budweiser», вот хлеб для тостов, вот сигареты «Kent», «Winston» и, наконец, вот на стене телефон – американской системы телефон.

Вирджиния подбежала к телефону, сорвала трубку, нажала «0».

– Оператор, – тут же отозвался женский голос по-английски. – Чем могу помочь?

– Пожалуйста, Калифорнию, Алтадену. Номер 797-0330, – быстро проговорила Вирджиния.

Продавец, вынув изо рта трубку, удивленно уставился на нее.

– Куда вы звоните? – протянул голос в телефонной трубке.

– В Калифорнию, в Алтадену в Лос-Анджелесе. – И Вирджиния повторила номер своей гостиницы в Алтадене. Только бы Марк был дома…

В трубке была длинная пауза, потом тот же голос оператора строго сказал:

– Прекратите хулиганить, положите трубку! – И гудки отбоя.

Вирджиния пораженно повесила трубку и встретилась со взглядом продавца.

– Давно вы в нашем городе, мисс? – спросил он с почти неуловимым британским акцептом, и его рука медленно и будто невзначай поползла вниз, под прилавок.

– Вы хотите вызвать полицию, сэр? – обрадованно сказала Вирджиния. – Я буду вам так благодарна!

– Я уже вызвал, – сказал он и тут же извлек из-под прилавка пистолет, направил его на Вирджинию. – Не двигайся!

За спиной у Вирджинии снова негромко звякнул колокольчик. Она оглянулась. В дверях стоял рослый полицейский. На поясе у него, как и положено, висели связка ключей, деревянная дубинка, наручники, кобура с пистолетом и еще какие-то предметы. Грудь его форменной куртки была украшена полицейским жетоном.

– Вилли, – сказал продавец полицейскому. – Она хочет позвонить в Калифорнию…

– Убери пистолет, – прервал его полицейский. – Она новенькая. Выскочила из отеля, а Мики ее проворонила… – И приказал Вирджинии: – Следуйте за мной, мисс!

У этого полицейского тоже был акцент, но Вирджиния не могла еще понять какой – аризонский, что ли? Она почувствовала себя участницей киносъемки какого-то сюрреалистического фильма. Сейчас будет команда «Стоп!», и погаснут огни этой улицы, и режиссер скажет: «Плохо! Все плохо! Еще один дубль!» Но никто не кричал «Стоп», и полицейский хмуро вел ее через улицу.

– Сэр, где я нахожусь? – спросила она у него.

– Сейчас вы все узнаете, мисс… – Он пропустил ее впереди себя в стеклянные двери отеля, а потом повел мимо враждебно поглядевшей на нее дежурной вглубь по коридору первого этажа и остановился перед дверью № 11, постучал.

– Войдите! – донеслось изнутри по-английски.

Полицейский открыл дверь, и первое, что увидела Вирджиния, – большой портрет Ленина на стене в этом хорошо, со вкусом обставленном кабинете. За письменным столом сидел маленький, толстенький, похожий на добродушного барсучка старичок в форме советского полковника и курил ароматную гаванскую сигару. Едва Вирджиния вошла, как он приподнялся в кресле и на прекрасном, чистейшем, с оксфордским акцентом английском сказал благодушно, почти отечески:

– Прошу вас, мисс Вильямс, присаживайтесь вот сюда, в кресло. Я вижу, вы уже совсем поправились. Это замечательно! Вы прекрасно выглядите! Садитесь, садитесь, дорогая! Как говорят в России, в ногах правды нет. Садитесь, нам нужно о многом поговорить. Хотите чаю? Кофе? Или какую-нибудь выпивку?

Сочетание портрета Ленина с изысканным английским и сигары с советским мундиром было под стать всему идиотизму этого сна.

– Кто вы? – спросила Вирджиния полковника, до боли сжимая руками подлокотники кресла.

– Меня зовут Стэнли. – Старик откинулся в кресле и с улыбкой наблюдал за недоумевающим лицом Вирджинии. – Вообще-то меня зовут Станислав Васильевич, но здесь… – Он сделал акцент на слове «здесь». – Здесь все зовут меня Стэнли.

– Что значит – «здесь»? – спросила Вирджиния. – Где мы?

Глаза старика весело засветились, он оживился, снова придвинулся к своему письменному столу, налег на него своим круглым животиком.

– А как вы думаете – где мы? Ну-ка попробуйте угадать!

Вирджиния посмотрела за окно, на светящуюся рекламу казино и зала игральных автоматов, которые почему-то не исчезали, как это положено в снах, потом – на портрет Ленина в этом кабинете. И сказала:

– Я не знаю…

– Не знаете?! – удивился и, похоже, даже обиделся старик. – Разве все, что вы здесь видели, вам не знакомо?

– Америка?… – с вновь воскресшей надеждой произнесла Вирджиния.

– Правильно! – обрадовался старик, и Вирджиния почувствовала, что она, как на экзамене, получила самый высокий балл за свой ответ. – А то вы меня совсем расстроили. Я уж решил, что мы зря старались, когда строили все это. Или не учли чего-то. Конечно, это Америка! Самая натуральная Америка! – И вдруг быстро спросил: – А как по-вашему, дорогая, какой это штат?

Вирджиния беспомощно пожала плечами. Старик вздохнул:

– М-да… Трудно сказать, правда? Потому что все говорят с разными акцентами, верно? Но вот тут вы мне поможете, дорогая. Вы будете ставить им правильное американское произношение. Да не смотрите на меня, как на привидение! – Он явно наслаждался совершенно потерянным лицом Вирджинии. – Этот город – искусственная мини-Америка – очень недалеко от Москвы. Грубо говоря, это – дача, если хотите, филиал нашей разведшколы. Здесь наши студенты посменно проходят месячную практику натуральной американской жизни. Знаете, чтобы не попасть там впросак на какой-нибудь ерунде. Как я однажды в Чикаго еще в 1939 году просто публично оконфузился, не знал, с какой стороны войти в вертящиеся двери и, конечно, стал толкать их в другую сторону…

Вирджиния медленно возвращалась от сна наяву к реальности, из Америки в Россию. Опустив плечи, она вполуха слушала благодушный и бодрый голос:

– У нас в городе есть все: банк, бар, казино, супермаркет, отель и даже наркотики – ну, в ограниченном количестве, правда. Но зато есть свой полицейский! И вы для нас – просто находка! Помимо американского акцента вы будете разыгрывать со студентами ситуации из обыденной американской жизни. – И, заметив короткое протестующее движение Вирджинии, поднял ладонь. – У вас есть педагогический дар, это мы проверили. Вон вы как несовершеннолетних преступниц увлекли английским языком! А здесь будете работать еще лучше! Вы же понимаете, что если вас сюда уже привезли…

– То домой я никогда не попаду… – хмуро договорила Вирджиния.

Полковник пожал плечами, а потом, перегнувшись через стол, сказал доверительно, как дочке:

– Послушай, Вирджиния. Из лагеря ты бы тоже домой не попала. Ты бы там просто не выдержала! Я шесть лет отсидел при Сталине и вышел еле живой, а ведь я – русский, я – сибиряк! А здесь ты будешь жить, как у Христа за пазухой, поверь мне!…

2

В жизни Галины Юрышевой наступила странная полоса. Мужа она не видела неделями. 13 декабря он улетел с Бенжером и группой инженеров выбирать завод для серийного производства каких-то «энергетических решеток». Уже одно то, что перед отлетом он мимоходом сказал ей об этих «энергетических решетках», свидетельствовало о намечающемся потеплении в их отношениях. Раньше он никогда не посвящал ее в свои дела, в подробности своей секретной работы, и, думала в то утро Галина, эта отчужденность тоже была если не причиной, то одной из причин ее измен мужу. Но теперь все будет иначе. Конечно, ему нужно дать время, и, конечно, она должна окружить его заботой, быть терпимой – к его странностям, к тому, что он не обратил внимания на новую машину и не спрашивает о старой и за завтраком выпил сладкий чай, хотя терпеть не мог сладкий чай раньше. И смешно шепелявит из-за выбитых зубов, а потому стал еще молчаливей. Но в конце концов, это она виновата в том, что с ним случилось, и это из-за нее он стал пить и даже выбросился из поезда. Но теперь все будет иначе. Они будут вмеcте, они снова будут мужем и женой в полном смысле этого слова, обязательно будут! Интересно, были у него женщины – пусть он только вернет ее в свою постель! Все, чему научили ее молодые любовники, она покажет ему, и он не пожалеет о том, что сошелся с ней снова. Она будет ему не только женой, она будет ему такой любовницей, каких у него никогда не было!

И, засыпая по ночам в своей одинокой постели, Галина с потягивающим все тело удовольствием мечтала о той первой ночи, когда она вернет мужа в супружескую постель. Она заметила, что прежняя уверенность в себе и своей привлекательности вернулась к ней. Снова стала пружинистой походка, снова зыбкая, волнующая мужчин поволока появилась в глазах. И опять потянулись к ней молоденькие студенты, и даже какой-то молодой закройщик из ателье для генералитета Советской Армии, где она заказывала генеральский мундир для мужа, этот закройщик названивает теперь чуть не каждый день, говорит, что в ателье получили потрясающее английское сукно (не хочет ли она заказать для мужа еще одну шинель?), и совершенно роскошный твид, и прекрасную итальянскую шерсть (она может заказать костюмы и себе, и мужу), и, наконец: «а как насчет китайского шелка, Галина Николаевна? Есть удивительный шелк для вечернего платья…» Конечно, двадцатипятилетний закройщик – стильный, худощавый брюнет с живыми веселыми глазами – строит амурные планы на ее счет. Но плевать ей на его планы, хватит, отгулялась девочка, говорила себе Галина, сына потеряла на этом и мужа довела до сотрясения мозга. А вот заказать мужу новый костюм и заодно костюм для отца, который из-за этих польских дел вообще сейчас ночами не спит, черт-те что там творится в Гданьске и в Силезии, вот-вот придется в Польшу войска вводить, – заказать им по костюму, а себе вечернее платье – против такого соблазна Галя, конечно, не устояла. А когда приехала в ателье, у нее просто глаза разбежались – таких тканей, какие разложил перед ней этот молодой разбитной закройщик, не найдешь ни в одном магазине. Она заказала по два костюма для мужа и для отца, а себе – три вечерних платья из китайского шелка и тонкой итальянской шерсти и еще юбку из вишневого велюра. Да, вот что значит быть генеральшей – сразу переходишь в другой разряд спецснабжения, и, оказывается, совсем не потому, что молодой закройщик набивается в ухажеры (он, наоборот, вовсе не набивается, держится скромно), а просто потому, что теперь тебе все это – положено. Не по блату, не за спиной отца-маршала, а по праву жены генерала. Пока была «полковницей» – не полагалось, а как только стала «генеральшей» – пожалуйста.

И Галя уже предвкушала, как преподнесет мужу два новеньких костюма, которые сошьют в ателье по меркам его старого мундира, но тут закройщик сказал:

– А когда ваш муж сможет прийти на примерку?

– Нет, я хочу, чтобы это был сюрприз – два готовых костюма. Вы же сшили ему мундир заочно…

Закройщик замялся…

– Понимаете, костюм – это все-таки не мундир. И ткань другая, и фасон надо к лицу подобрать, к фигуре… Вашему отцу я могу заочно сшить костюм, ему, я думаю, не так важно – лацкан широкий или узкий. Пожилые люди вообще любят консервативный стиль. Но вашему мужу, я думаю, надо подогнать костюм по фигуре, красиво. Пусть заедет сюда, это всего пять минут. А хотите – я к вам домой подскочу, сниму с него мерку.

– Нет, спасибо, он сейчас в командировке.

– Надолго?

Она пожала плечами.

– Досадно, – сказал закройщик, обмеряя Галине талию, бюст и бедра и диктуя эти размеры своей помощнице. – Я бы ему дня за три костюм сшил. Юбку вам до икры или ниже, до лодыжки? Во всяком случае, когда ваш муж вернется – пусть позвонит и подскочит на пять минут. Я здесь каждый день допоздна работаю. Мою фамилию запомнить легко – Володя Иванов. Рукав сделаем с напуском или фонарем?…

Но при первом возвращении из командировки примерить костюмы муж не успел. Они – ее муж, Бенжер и еще трое инженеров, сотрудников Бенжера, – прямо с аэродрома прикатили тогда на юрышевскую квартиру. Без телефонного звонка, без предупреждения («Проверяет он меня, – с горечью подумала о муже Галина, – врасплох хочет застать…») Сергей вошел в квартиру и сказал с порога:

– Галя, поехали в ресторан. Внизу Бенжер в машине и еще трое. Давай в темпе…

Ее задело, обидело, что он не подошел к ней, не поцеловал – все-таки неделю не виделись, она-то думала о нем каждый день, она так ждала его… Но в ресторане «София» под молодое болгарское вино, экспортную водку и баранину с грибами, а главное – от избыточного мужского внимания (она была одна в компании пяти мужчин) настроение у Галины поднялось. Она заметила, что муж поглядывает на нее с мужским интересом и подливает ей вино. И жаркая волна надежды, что полное, полное примирение произойдет уже этой ночью, заставляла ее охотно пить, смеяться и рассеянно слушать дурацкие мужские производственные разговоры. О, эти русские мужчины! Даже в ресторане, даже в постели с бабой – только и говорят, что о своей работе. Вот и сейчас то же самое: неделю они ездили по стране, осматривали какие-то заводы на Урале, в Поволжье и на Украине – и не могли, видите ли, наговориться!

– Лучше всего, чтобы завод был в Москве, – говорил быстроглазый Бенжер. – Надо это пробить, Сергей Иванович.

Галя посмотрела на мужа. Он по своей давней привычке чуть повел головой влево, как делал это всегда перед очередной фразой, потом сказал:

– Нет, в Москве ничего не выйдет, а вот под Москвой, в Шатуре, можно отвоевать старый завод электрооборудования и за пару месяцев приспособить его для наших целей…

К часу ночи они приехали домой, но, вопреки Галининым ожиданиям, муж снова ушел спать в комнату сына, а наутро опять укатил в командировку.

3

Порой Ставинскому казалось, что он не выдержит этого сумасшедшего напряжения, этого балансирования на лезвии ножа. Конечно, переоборудование шатурского завода вовсе не требовало его постоянного там присутствия, с этим прекрасно справлялись помощники Бенжера. Но желание держаться подальше от жены Юрышева, от Генерального штаба и «своего» тестя – маршала Опаркова – заставляло его либо торчать в этой Шатуре, либо придумывать себе командировки в Баку, где конструкторское бюро Азербайджанского института нефтяного бурильного оборудования разрабатывало новую конструкцию аппарата для бурения скважин с подводной лодки. Практически вся его работа заключалась в подхлестывании, поторапливании других людей, а также в умении одним начальственным телефонным звонком добывать внеочередную партию якутских промышленных алмазов для новой конструкции бура, какие-то загадочные даже для него «телефонные пульсаторы» или титан для «емкостных батарей Бенжера». С этой работой он справлялся блестяще, потому что поневоле отдавал ей все свое рабочее и нерабочее время. И получалось, что, приехав в Россию по заданию CIA, чтобы вырвать у русских секрет проекта «ЭММА», он, наоборот, стремительно продвигает этот проект к серийному производству. Бенжер не мог нарадоваться энергии своего куратора из Генерального штаба. Не раз за бутылкой коньяка он пытался объяснить Ставинскому принцип «эффекта Бенжера» – открытия, на котором держалось все устройство нового сейсмического оружия. Честно говоря, все построено на открытии одного чудака – геолога из Ашхабада, доверительно говорил Бенжер Ставинскому. Его фамилия Одеков, он занимается предсказанием землетрясений и потратил семнадцать лет, чтобы доказать, что вертикальные и горизонтальные технические движения в земной коре независимы друг от друга, и даже открыл новые тектонические движения, которые назвал сейсмогенерирующими…

Но премудрости тектоники, сейсмографии и энергетики были выше понимания Ставинского. «Швеция расположена в пределах балтийского щита Восточно-Европейской платформы и обрамляющих ее структур каледонской складчатости. В строении щита участвуют протерозийские метафорические комплексы свекофена, карелия, готия, дальсландия и неметаморфизированные толщи субиотния, понтия, спаратмита…» – ну что может понять тут нормальный человек? После разговоров с Бенжером Ставинскому было ясно одно – Опарков, Бенжер и тот Юрышев, которого он сейчас изображал, выбрали Швецию в качестве новой Хиросимы по нескольким причинам. Во-первых, Швеция не входит в НАТО, а ее собственные противолодочные морские силы смехотворны. Но при всей своей, по современным военным стандартам, немощности Швеция имеет три важнейшие для Балтики военно-морские базы – Хорсфьерден в Стокгольмских шхерах, Карлскруну, а на западном побережье – Гетеборг. Эти базы держат под своим наблюдением весь советский Балтийский флот, и в случае войны Швеция может в любой момент передать эти базы НАТО. Стокгольмские шхеры и тысячи других шведских фиордов дают прекрасное укрытие для военных судов даже в случае атомного удара. И чем выкуривать эти суда и подводные лодки из фиордов и шхер поодиночке, легче уничтожить их одним превентивным сейсмическим ударом, в котором к тому же никто не заподозрит Советский Союз. Землетрясение, стихийное бедствие потрясет старушку Швецию, обрушит прибрежные скалы в морские укрытия, где прячется флот, уничтожит военные базы…

Короче, в советской стратегической доктрине нейтральной Швеции в случае войны уготована та же участь, что ныне «нейтральному» Афганистану. И маршал Опарков торопил Бенжера и Ставинского завершить окружение Швеции сейсмической гирляндой. Несколько подводных лодок были посланы к шведским берегам, чтобы уточнить тектонику дна в Стокгольмских шхерах и возле Гетеборга…

Конечно, среди этих производственно-военных будней, когда Ставинскому нужно было то крутиться в Генштабе, то лететь в Балтийск, на военно-морскую базу подводных лодок, то принимать участие в первых морских испытаниях нового бурильного агрегата в Баку, на Нефтяных Камнях, то подталкивать переоборудование завода в Шатуре (и при этом постоянно держаться как Юрышев, чувствуя себя и днем и ночью как на экзамене, когда ты отвечаешь по чужому билету или по подсказке), – среди всего этого напряжения были, конечно, у Ставинского и другие минуты. Те минуты, по которым он когда-то тосковал в Америке, – минуты наслаждения своим престижем, элитарностью, принадлежностью к касте избранных. Молодой генерал в сопровождении четырех талантливых инженеров летает по стране в первом салоне «Ту-134», живет в лучших гостиницах. Мимо очередей за билетами в аэропортах – прямо к диспетчеру по брони, а от него – на борт самолета, в первый салон, куда никакая касса не продает билеты простому люду, а только партийным и правительственным служащим, генералам, депутатам Верховного Совета СССР и т.д. Даже зубы ему вставили без очереди и бесплатно – в бакинской гарнизонной военной поликлинике.

Усы, аккуратная бородка и небольшая хрипота придавали импозантность молодому генералу. И он постепенно уменьшал эту хрипоту, делал не такой грубой и глухой – в конце концов, кто помнит, какой был голос у подлинного Юрышева семь лет назад до операции на голосовых связках?

Это совсем другое напоминание о подлинном Юрышеве вдруг посетило Ставинского в Балтийске – закрытом военно-морском городке в ста километрах от Калининграда, где расположена база подводных лодок Балтийского военно-морского флота.

Прилетев в Балтийск, Ставинский весь день провел в доке, где стояла на ремонте «У-137». Док на берегу Куришес-Нерунг-косы был, как и другие доки, замаскирован снаружи под обычный жилой дом. Но внутри этих нависающих над водой «домов» были ангары и цеха для зимнего ремонта подводных лодок. Покрытые толстой танковой резиной туловища подводных лодок были опоясаны там подвесными люльками ремонтников. Дисковыми пилами ремонтники срезали с лодки травленную в длительном морском походе резину, счищали с корпуса лодки ржавчину, красили этот корпус суриком и снова заливали из гидробрандспойтов корпус лодки толстым слоем резины с полиуретановыми, для прочности, шариками. Маляры закрашивали бортовой номер «У-137» и писали новый – «У-300»…

Проведя весь день в доке, Ставинский в сопровождении командира «У-137» Петра Гущина и его замполита Василия Донова поехал в центр Балтийска, в гостиницу «Океан».

Тихий, небольшой городок с малоэтажными, не выше четырех этажей, домами, запорошенный снегом, окруженный прекрасными сосновыми лесами, в которых когда-то были дачи Гитлера и Геринга, а сейчас члены кремлевского Политбюро изредка охотятся на лосей, оленей и диких кабанов… У этого города был бы совершенно заурядный мирно-сонный вид, если бы не темные флотские шинели моряков-подводников, которые встречались тут на каждом шагу. Но особенно поражала обилием моряков гостиница, а еще больше – ее просторный ресторан на первом этаже. Здесь на небольшой эстраде гремел эстрадный оркестр, и под эту разламывающую стены музыку командированные морские инженеры, снабженцы морских штабов и местные подводники-офицеры выпивали за вечер неисчислимое количество водки, коньяка и шампанского и танцевали с явно недостаточным контингентом местных женщин.

Ставинский, Гущин и Донов устало поужинали в углу ресторанного зала, за заказанным еще с утра столиком, распили под жесткий лангет бутылку водки, и, когда, сославшись на усталость, Ставинский отказался от второй бутылки водки и двинулся из ресторана, официантка из другой половины зала – крупная волоокая двадцатилетняя блондинка – словно случайно попалась ему навстречу.

– Поздравляю, – улыбалась она ему и взглядом показала на его генеральские погоны.

– Спасибо… – ответил он с юрышевской хрипотцой.

– Бороду отпустил, – нараспев сказала она и даже провела ладонью по его щеке…

– Таня! – громко позвали ее из-за какого-то столика, – Где минералка? Сколько ждать?

– Иду-у… – снова нараспев ответила официантка Таня и не спеша ушла на кухню.

В двенадцать тридцать под окном номера Ставинского смолк наконец этот эстрадно-атомный оркестр, в двенадцать сорок пять Ставинский уснул, а ровно в час ночи его разбудил короткий стук в дверь.

– Кто? – с досадой спросил Ставинский, зная наверняка, что это какой-нибудь очередной алкаш спьяну прется не в свой номер.

– Я, Таня-а… – раздался негромкий распевный голос давешней официантки.

Ставинский натянул форменные брюки и открыл дверь.

– Ты один? – Таня хозяйски шагнула в номер. В руке у нее была большая хозяйственная сумка. Она достала из этой сумки бутылку шампанского и початую бутылку армянского коньяка, легкую закуску – икру, салат, пирожные. Поставив все это на стол и не сказав ни слова, она ушла в ванную комнату. Ставинский услышал оттуда шум душа. Он понял, что эта Таня так же запросто приходила в номер к полковнику Юрышеву, когда тот приезжал в Балтийск в командировки. Теперь «по наследству» эта Таня досталась Ставинскому. Ситуация могла бы показаться пикантной, если бы Ставинский не боялся разоблачения. Поэтому он снова разделся, лег в постель, укрылся одеялом и, когда Таня, совершенно голая, с волосами, распущенными по плечам и большой груди, босиком вышла из ванной, сказал, превозмогая вспыхнувшее желание:

– Ты знаешь, я очень устал сегодня…

– Я знаю. Ты как всегда, – спокойно ответила она, садясь к столу. – Я тоже устала ужасно, я отдежурила сегодня с утра…

Она налила себе полную рюмку коньяка, залпом выпила, не спеша съела два бутерброда с икрой, снова налила себе рюмку коньяка и опять выпила, а затем погасила в номере свет и молча легла к Ставинскому в постель.

Он невольно отодвинулся подальше к стене, но ее мягкая сильная рука нырнула ему под голову, и он ощутил ее крепкое, налитое, как молодое яблоко, тело. Он замер. И Таня тоже лежала молча, не двигаясь, с закрытыми глазами, отдыхая от трудного и длинного рабочего дня. Ее дыхание становилось все ровней, полные губы приоткрылись – казалось, что она засыпает. И она действительно уснула – быстро, почти сразу. Но стоило ему чуть шевельнуться, как она сонно повернулась к нему, и все ее мягкое, теплое тело целиком прильнуло к нему – от плеч и до ног. И уже помимо его воли желание рефлекторно потянуло его руку к ее груди. От этого прикосновения она чуть охнула, замерла и открыла свой большой зеленый глаз. Этот глаз смотрел на него в упор, ожидающе.

– Подожди… – выдохнул он и чуть отодвинул ее от себя. – Ты знаешь… Ты знаешь, я был в катастрофе… И я… я… как бы тебе это проще сказать? Короче, у меня было сотрясение мозга, и я кое-что забыл…

– Что ты забыл? – удивилась она.

– Ну… Я забыл, как мы с тобой это делали… Как ты любишь?…

Она усмехнулась:

– Гм… Как будто тебя это когда-нибудь интересовало! Лежи уж! Я все сделаю сама, как всегда. Я все сделаю, как ты любишь… Глупый!… Только держи меня за грудь, ладно?…

…В эту ночь он узнал о Юрышеве то, что не могли бы ему рассказать никакие бывшие приятели Юрышева или его документы.

А утром, на рассвете, в номер без стука ворвался взлохмаченный Бенжер.

– Старик, грандиозная идея!… – начал он с порога, даже не отряхнув снега со своей дубленки, но тут же осекся, увидев Таню в постели Ставинского. – О черт! – сказал он с досадой. – Доброе утро… – И нервно зашагал по комнате, говоря Ставинскому: – Вставай по-быстрому! Пойдем отсюда, мне нужно тебе кое-что рассказать… Меня ночью осенила одна идея, я – в самолет и к тебе…

…Через несколько минут, на улице, еще темной и метельной, Бенжер широко выхаживал по заледеневшему тротуару, размахивая руками, и горячо объяснял Ставинскому:

– Я идиот! Я полный дурак! Если бы эта идея пришла мне в голову на полгода раньше, не нужно было бы сажать на мель «У-137» в Карлскруне. И вообще нам не нужно бурильное оборудование для закладки «ЭММЫ»! Представь себе крошечную подводную лодку. Ну, величиной вот с этот автобус, только на гусеничном ходу и с дистанционным управлением. Внутри уже упакована вся «ЭММА». Лодка-матка доставляет эту штуковину в нужный район и опускает на грунт милях так в пяти от, скажем, Стокгольма или той же Карлскруны. И эта мини-лодочка сама ползет в нужную точку и зарывается в какую-нибудь шхеру, под камни, в расщелину морского дна. Ты понимаешь? И лежит там себе до срока, до той минуты, когда мы в Москве нажимаем кнопку. Ты представляешь? Чем дольше она там лежит, тем больше обрастает тиной, илом, грязью, водорослями. Через полгода ее вообще не отличишь от какого-нибудь валуна. Или еще лучше: она с самого начала задекорирована какой-нибудь накидкой-сеткой с водорослями и ракушками. Ха! Грандиозно! Эдакая гигантская блоха на гусеничном ходу с дистанционным управлением, и внутри у нее уже вся «ЭММА». А? Ты представляешь?

Ставинский легко понял идею Бенжера. Этот Бенжер хоть и авантюрист от науки, но голова у него гениальная.

– Это же так просто! – вдохновенно продолжал Бенжер. – Такие мини-лодки можно собирать прямо на заводе, сериями, как автомобили. И они, как подводные блохи, заползут во все натовские морские базы – и в Швеции, и в Норвегии, и в Италии, и даже в Америке. А потом – раз, приказ по радио и – все натовские базы к чертям собачьим сметены землетрясением! Ну? Красиво?

Ставинский молчал. Идея Бенжера была проста и неотразима, как все гениальное. Но нужно придумать что-то, чтоб задержать этот проект и остановить этого гениального безумца. Убить его, что ли? Прямо сейчас, на этой еще темной метельной улице, пока никто не видит и не слышит…

– Смотри. – Бенжер присел на корточки и стал перчаткой рисовать на снегу корпус подводной лодки и укрепленную на ней мини-лодочку…

Ставинский огляделся и увидел рядом увесистый голыш. Если этим камнем дать сейчас Бенжеру по затылку…

– Ты понимаешь, – говорил между тем Бенжер. – Я вечером смотрел со своими помощниками американскую хронику. И когда я увидел, как эти американцы укрепили свою «Колумбию» на корпусе «Боинга» и «Боинг» взлетел с ней в воздух, я говорю им: «Братцы! Так ведь то же самое может делать подводная лодка! Это как раз то, о чем просил нас Леонид Ильич – дешево и оригинально!»

«Поздно, – подумал Ставинский, – поздно его убивать, но вот остановить…»

Ставинский глубоко вздохнул и сказал:

– Если мы сейчас предложим эту идею, будет скандал. В Баку уже разработан новый бурильный станок, в Шатуре завод почти готов к производству энергетических матриц. И теперь все это остановить? Нам головы поотрывают за растранжиривание государственных средств. Ведь практически это значит, что академик Бенжер ввел в производство не до конца продуманную идею, государство потратило миллионы рублей, а теперь только потому, что сегодня ночью ему пришла в голову еще одна идея… А если завтра ему еще что-то придет в голову?

– Н-да… – вздохнул Бенжер. – Так всегда: хорошая мысля приходит опосля. Нет, останавливать мы ничего не будем. Потому что я еще не знаю, как упаковать «ЭММУ» в эту лодчонку. И дистанционное управление еще когда смонтируют! Короче, от идеи до опытного образца год пройдет, не меньше. Нет, останавливать ничего не будем. Но вот параллельно начать работу над мини-лодками…

Ставинский мысленно вздохнул с облегчением. За год он как-нибудь выберется из СССР и оповестит мир об этих мини-лодках с сейсмическим оружием. Практически это же мины замедленного действия, мины на гусеничном ходу…

– Главное – убедить Опаркова в гениальности этой идеи, – сказал Бенжер. – И это ты должен сделать, старик. В семейной обстановке, когда у маршала будет хорошее настроение. Понимаешь?

«Так вот для чего ты прилетел ко мне из Москвы посреди ночи, – с усмешкой подумал Ставинский. – Чтобы я протолкнул твою идею Опаркову».

Но оказалось, это еще не все.

– У американских хирургов есть гениальный прибор, – продолжал Бенжер. – Больному вводят в пищевод телеглаз, и этот телеглаз ползет по пищеводу в полной, как ты понимаешь, темноте, а врач на экране все видит и еще управляет движением этого телеглаза. Если купить в Америке это оборудование и переделать для дистанционного управления мини-лодкой, а?

«Сукин ты сын, – восхитился Бенжером Ставинский, – сукин ты сын! Эта телеустановка есть сегодня в любом американском госпитале, закупить ее ничего не стоит, никакое ФБР не придерется к поставке в СССР медицинского оборудования. Разве что нужно разрешение Госплана на расход валюты…»

Днем, пообещав Бенжеру выбрать удобный момент, чтобы доложить Старкову о мини-лодках, Ставинский улетел в Баку, к конструкторам оборудования для подводного бурения. И он нарочно подольше задержался в Баку, днем пропадал в КБ, по вечерам его, как высокого московского гостя, возили по загородным, закрытым для простого люда шашлычным, где были прекрасные шашлыки из свежей молодой баранины и осетрины, а по ночам он, как и вся остальная советская элита, слушал в своем гостиничном номере «Голос Америки» и Би-би-Си. С тем только отличием, что всех интересовала в это время Польша, а Ставинский ждал, не промелькнет ли сообщение о Вирджинии – о том, что ее выпустили или обменяли на какого-нибудь советского шпиона в США.

Но история с Вирджинией уже канула в Лету, ее давно заслонили другие сенсации и другие новости – военное положение в Польше, сибирский газопровод в Европу, санкции Рейгана и рождественские хлопоты американцев и европейцев…

4

Между тем в Морском институте в Москве за три дня до Нового, 1982, года закончили, как и обещали Брежневу, ручную сборку двух новых «энергетических решеток». Бакинские инженеры обещали с недели на неделю сдать первый опытный образец нового бурильного станка. Таким образом, капитан Гущин мог в ближайшее время снова двинуться к шведским берегам, чтобы доукомплектовать «шведскую гирлянду», и только накал польских событий и скандал в кремлевских верхах отсрочили эту операцию. Министр обороны Устинов так и сказал маршалу Опаркову, когда тот положил перед ним рапорт Бенжера о готовности операции.

– Ну ее на хрен, эту Швецию! – нервно сказал он. – Дайте сначала с Польшей разобраться. И вообще без Леонида Ильича я такую операцию утвердить не могу, а он сейчас болен…

Вскоре «болезнь» Брежнева получила новую трактовку: сначала в Генштабе и Морском институте поползли глухие слухи о связях брежневской семьи с крупными дельцами левой экономики и о повальных арестах этих дельцов, потом 19 января неожиданно и при весьма загадочных обстоятельствах не то умер, не то застрелился первый заместитель Председателя КГБ Андронова генерал армии Семен Цвигун, а еще через пять дней скончался секретарь ЦК КПСС, главный идеолог Коммунистической партии Михаил Суслов, и волна арестов докатилась даже до семьи самого Брежнева: за какие-то махинации с бриллиантами арестовали любовника его дочки цыганского артиста Бурятца, а саму дочку стали таскать на допросы… Короче, Леониду Ильичу было в те дни явно не до Польши, не до Афганистана и уж тем более не до проекта «ЭММА». Москва была полна слухами о скорой смене правительства, и сразу после похорон Суслова Ставинский даже в Шатуре, в заводской рабочей курилке, услышал такой анекдот.

– Слышь, братцы! – громко, не таясь, говорил приятелям молодой синеглазый наладчик. – Брежнев на похоронах Суслова поднимается на Мавзолей, вынимает из пиджака бумажку и читает: «Товарищи! – Тут парень довольно точно скопировал затрудненную речь Брежнева. – Сегодня… наша партия и весь советский народ понесли большую утрату… Скончался наш дорогой и всеми любимый Леонид Ильич Брежнев!… Ой, что это я читаю? Тьфу, е… твою мать! Опять я пиджак Андронова надел!…»

Между тем отсрочка с завершением установки «шведской гирлянды» злила маршала Опаркова. Кадровый офицер, профессиональный военачальник, он с трудом выносил военную неграмотность своих непосредственных начальников – министра обороны маршала Устинова и председателя Совета Обороны маршала Брежнева. Даже одно то, что эти партийные деятели присвоили себе маршальское звание – точно такое же, какое было у него, Опаркова, – бесило начальника Генерального штаба. Но мало того, что они присвоили себе эти высшие воинские звания, они, ничего не понимая в военной стратегии, будучи не грамотней любого армейского лейтенантика, лезут тем не менее в армейские планы, тасуют военные проекты, откладывают важнейшие операции.

И, понимая, что не сегодня-завтра вместо Брежнева придет к власти куда более решительная и властная личность, маршал Опарков следил из своего Генштаба, как из блиндажа, за всем, что происходит в Кремле. Операция по дискредитации имени Брежнева провалилась, но Брежнев выжил, он живуч, черт возьми, и еще неизвестно, кто кого одолеет после брежневской смерти – Черненко Андронова или Андронов Черненко. Да, пока все неясно, нужно держаться в стороне, но быть начеку и – укреплять армию. Кто бы ни пришел к власти – если он, Опарков, поднесет новому советскому вождю самую мощную в мире армию, – он останется наверху армейской власти и, более того, вполне может стать министром.

И чтобы дать понять тому будущему преемнику Брежнева о своей заботе об армии, маршал Опарков решил срочно написать брошюру о своих военных доктринах. Пусть Брежнев пишет мемуары и тешится литературной славой, присуждая сам себе литературные премии, – он, маршал Опарков, использует печать для куда более важных целей.

Вызвав своих помощников, маршал стал диктовать им тезисы этой брошюры. Забегая вперед, нужно сказать, что вскоре – уже в марте 1982 года – эта семидесятистраничная брошюра была выпущена «Воениздатом» в миллионных тиражах и разошлась по всем боевым подразделениям Советской Армии, но что еще более важно было для Опаркова – о ней писали в западной прессе и передавали по-русски по «Голосу Америки». И таким образом, даже если будущий преемник Брежнева не удосужился прочесть эту брошюру целиком, он не мог не обратить внимания на то, что заметили на Западе, а именно:

«Советский Союз,

– писал маршал в брошюре «Всегда готовы защищать Отечество»,

– не может себе позволить плестись в хвосте технических достижений современной военной науки, особенно потому, что в наше время арсенал основных систем оружия в западных армиях полностью обновляется за 10-12 лет. В таких условиях любая задержка в обновлении военно-стратегических идей, любое проявление косности в разработке и внедрении новых конструкций военного строительства чреваты самыми серьезными последствиями…»

Последнюю фразу маршал Опарков долго обкатывал и редактировал со Ставинским – чтобы намек на преступность задержки проекта «ЭММА» был понят теми, кто виноват в этой задержке и откладывает операцию, и не был понят там, на Западе…

5

– Хотя бы к моему дню рождения ты можешь заехать в ателье на примерку, чтобы шестого февраля быть в новом костюме? – нервно сказала Галя Ставинскому в один из его очередных приездов в Москву.

Ставинский видел, что Галя уже напряжена до предела, что дальше откладывать «исполнение супружеских обязанностей» нельзя. Нет ничего страшней и опасней неудовлетворенной женщины. Но теперь он уже как бы вдвойне был готов к этой «операции»; в Баку, в городе, где из-под полы можно купить все, что угодно, даже импортные презервативы, он купил у подпольных торговцев наркотиками героин. Когда-то в Портланде Барбара из магазина «7/11» баловалась героином, и в те ночи совершенно теряла голову. Теперь напоить Галю во время очередного застолья в ресторане и перед сном подсыпать ей героин в стакан с минеральной водой не составило большого труда. И эта ночь была такой, каких, пожалуй, еще не было ни в его, ни в ее жизни. То ли потому, что Галя стосковалась по сексу, то ли потому, что под эйфорией наркотика она совершенно потеряла голову, Галя демонстрировала в постели все самое пикантное, что усвоила во время измен мужу. При этом, хохоча, доказывала ему: «Слушай, он у тебя вырос, честное слово!» А Ставинский убеждал ее, что это ей кажется спьяну, а она истово целовала его и хмельно вскрикивала: «Я люблю его, я люблю его, как сумасшедшая!» И это, в свою очередь, возбуждало Ставинского…

Он даже пожалел, что все это не произошло раньше, в первую же ночь, которую он провел в квартире Юрышева. «Перестраховался, как всегда, – подумал он о себе с усмешкой, – но, впрочем, в данном случае перестраховка пошла на пользу…»

– Знаешь, было бы неплохо пригласить на твой день рождения Юру Чурбанова, – сказал он ей в минуту отдыха.

Юрий Чурбанов, зять Брежнева, был заместителем министра внутренних дел СССР и, безусловно, мог знать, в каком лагере держат заключенных иностранцев. Наконец-то у Ставинского появился тот шанс, ради которого он стал генералом Юрышевым!

Галя по-своему оценила его идею. Правильно! Молодому генералу Юрышеву нужно выходить в высокие сферы. Но не обязательно завязывать тесные знакомства только с брежневской компанией. Сегодня по телевизору показывали Брежнева на похоронах Суслова. Такого ужаса она никогда раньше не видела – Брежнев уже совсем развалина, одной ногой на том свете. Нет, нужно звать не Чурбанова, и она в лепешку разобьется, но вытащит на этот день рождения Илью Андронова – сына генерала КГБ, одного из ведущих советских американистов. Нужно смотреть вперед, в будущее, нужно завязывать знакомства…

Наутро они поехали в ателье на примерку двух новых костюмов. Увидев Галину с мужем-генералом, молодой закройщик Володя Иванов широко развел руками:

– Ну наконец-то! А то я уже хотел засыпать ваши костюмы нафталином, как делает моя тетушка Оля в солнечном городе Ялте! Прошу вас в кабиночку на примерку, товарищ генерал…

Ставинский не обратил никакого внимания на присказку закройщика о его тетушке Оле из Ялты. Он зашел в примерочную кабину, разделся и ждал, когда закройщик принесет полуготовые костюмы. Галя сидела в холле, листала журналы мод. Наконец появился закройщик с двумя действительно замечательными костюмами, они были почти готовы и прекрасно сидели на Ставинском, по закройщик придирчиво вертел Ставинского из стороны в сторону, закалывал какие-то незримые морщинки и складки булавками и при этом тараторил без остановки:

– Как говорит моя ялтинская тетушка Оля, костюмчик сидит, как родной! Поднимите руку, товарищ генерал. Не жмет под мышкой? Замечательно! О, если бы моя ялтинская тетя Оля видела, кому я тут шью костюмы!… – При этом закройщик весело и в то же время с каким-то выразительным акцентом посмотрел Ставинскому в глаза, и Ставинского словно током ударило: «Ялта», «тетя Оля»?!

– Спокойно, товарищ генерал, не дергайтесь, а то уколетесь, – улыбнулся закройщик. – Моя тетушка Ольга Никаноровна – сейчас она больная и старая женщина, но в молодости она однажды так укололась, что это кончилось беременностью…

– Как фамилия вашей тети?… – негромко проговорил Ставинский.

– Крылова, – так же негромко сказал закройщик и добавил еще тише, с оглядкой на дверь примерочной кабины, за которой в холле сидели Галина Юрышева и другие клиенты: – Тетя передает вам привет. Закажите себе какие-нибудь брюки или пиджак, чтобы приехать на примерку еще раз. И приезжайте завтра после восьми вечера. Здесь никого не будет, мы сможем поговорить… – И громко через дверь: – Галина Николаевна! Взгляните, как сидит костюм на вашем муже…

6

Прошло уже больше месяца с тех пор, как Вирджиния попала в «Мини-Америку» – странный городок, загородную дачу разведшколы КГБ. Первую неделю ее никто не трогал, она отсыпалась, вставала поздно, лениво бродила по двум улицам этого города – «Авеню оф зе Америкас» и «Седьмой стрит», разглядывая подчас бутафорские, но чаще настоящие вывески и витрины. В магазине «7/11» она подолгу перебирала американские товары – косметику, шампуни, продукты. Прикасаться к этим вещам с бирочками и надписями «Made in USA» было так же приятно и грустно, как перечитывать старые письма. Две плоскокрышие, на американский манер, улочки этого городка были по утрам пусты, заснежены и обрывались на краю большого, тоже занесенного снегом поля, за которым были видны густой сосновый лес и вышки охраны.

Вирджиния не знала, обнесено ли это поле вокруг городка колючей проволокой, но понимала, что нечего и думать о побеге, да, честно говоря, мысли о побеге и не приходили ей в голову. Она устала от всего – от пережитого со Ставинским в Вашингтоне и в Москве, от тюрьмы на Лубянке и допросов, от русских уголовниц и несовершеннолетних преступниц. Тихая покорность судьбе и мысли о будущем ребенке наполняли теперь ее душу. В конце концов, эта золоченая клетка действительно куда лучше тюремной камеры. В первый же вечер старый полковник Стэнли выдал ей пятьдесят долларов на неделю («Когда начнешь работать, будешь получать больше», – сказал он), и теперь она могла сама планировать свои расходы – шесть долларов в день уходило на завтрак, обед и ужин в ресторане при отеле, а оставшиеся деньги можно было потратить на кофе днем или на косметику. Но конечно, первым делом она купила себе французский крем «Ланком», мыло, дезодорант. К ее удивлению, здесь это стоило куда дешевле, чем в США. Потом на одной из полок магазина она обнаружила несколько детских игрушек и решила купить их немедленно, сколько бы они ни стоили. Но продавец – тот самый сорокалетний брюнет с курительной трубкой, который вызвал тогда полицейского, – сказал ей:

– Эти игрушки можешь взять даром. Какой идиот завез их сюда?! В нашем городе нет детей, и я не думаю, что когда-нибудь будут…

Но Вирджиния не хотела думать о будущем. Маленькая пластмассовая кукла и надувной резиновый пингвинчик украсили тумбочку ее гостиничного номера. Вообще, если абстрагироваться от того, что ты в России, и забыть, что на опушке леса стоят вышки охраны, то в этом городке можно жить, почти как дома, почти как в номере ее отеля в Алтадене, в Лос-Анджелесе. А еще точнее – как в какой-нибудь киноэкспедиции, когда художники выстроили для киносъемок декорацию на натуре и киногруппа живет здесь же, в этих декорациях.

В два часа дня обитатели этого городка высыпали на улицу после утренних занятий в классах при том же отеле «Холлидэй инн». Теперь вторую половину дня они обязаны были вести активную «американскую» жизнь: переставлять четыре легковые автомашины с одной стороны улицы на другую, под знак «No parking 8 a.m. – 2 p.m.», сидеть в кафе, играть в бридж, в бильярд или на игральных автоматах, делать покупки в магазинах, читать американские газеты, спорить о бейсболе, проверять свои счета в банке и ухаживать за несколькими женщинами, которые были в этой «смене», – тремя студентками из разведшколы, администраторшей гостиницы Мики и официанткой ресторана Глорией. Конечно, этот флирт был тоже больше наигранным, чем серьезным: все знали, что Мики – дочка полковника Стэнли, а Глория – жена одного из преподавателей школы разведки, испанца Родригеса. Поэтому «свободная» Вирджиния тут же стала объектом всеобщего мужского внимания.

Но поначалу Вирджиния держалась тут отчужденно и после двух часов дня предпочитала валяться у себя в номере с какой-нибудь книжкой – благо библиотека при гостинице тоже была гордостью полковника Стэнли, он собрал здесь огромное количество дешевых сентиментальных американских бестселлеров. Но за завтраком, обедом и ужином в ресторане – хотя Вирджиния сидела за столиком Стэнли и была как бы под его опекой – ей некуда было деться от заинтересованных мужских взглядов, случайно оброненных на ее счет словечек.

Да она и сама присматривалась к этим «студентам». Их было человек тридцать – разного возраста, но больше всего тридцатилетние, разных национальностей – болгары, армяне и даже корейцы, но все-таки больше русских. Эти люди, думала Вирджиния, через какое-то время поедут в Америку и будут жить там по поддельным или неподдельным документам, открывать свои магазины, фирмы, а может быть, даже газеты и банки, будут ездить на американских машинах по американским дорогам, спать с американскими женщинами и даже рожать американских детей, и все это только для того, чтобы шпионить и разрушать ее страну.

Но, как ни странно, она не находила в своей душе ненависти к этим людям. Может быть, потому, что она завидовала им, завидовала тому, что каждый из них сможет жить в Америке, как он захочет. А еще больше потому, что чувствовала себя брошенной и забытой теми людьми, против которых будут работать эти «студенты», – Даниелом Дж. Купером, Дэвидом Мак Кери и Керолом. Мягкая и добрая от природы, Вирджиния, может быть, впервые в жизни испытывала странное, незнакомое ей прежде удовольствие мести: это CIA, этот Даниел Дж. Купер – такой самоуверенный, холеный вашингтонский щеголь – уговорили ее поехать в эту проклятую Россию, наобещали бог знает что – деньги, приятный вояж, право на главную роль в кино, этот Ставинский увлек ее и даже сделал ей ребенка, а теперь они все бросили ее, забыли, им глубоко наплевать на все, что она перенесла в русской тюрьме, и на то, что пришлось бы перенести ей в лагере, если бы она не попала сюда, в эту странную «Мини-Америку». Они забросили ее сюда и забыли, ни одна радиостанция уже не упоминает в своих передачах ее имени! Что ж – эти «студенты» русской школы разведки накажут CIA за глупость, предательство и обман. Но куда чаще, понимая, что несправедлива, и, ловя себя на этом, Вирджиния искала себе оправдание. В конце концов, если не она научит этих «студентов» калифорнийскому акценту или каким-нибудь деталям поведения, типичным для натуральных американцев, то их научат этому другие учителя – тот же полковник Стэнли и еще трое американского происхождения – испанец Гарсия Родригес, негр Луи Нортон и американский венгр Мартин Корен – руководители их практики в этом городке…

Конечно, она видела, что толстенький полковник Стэнли исподволь втягивает ее в работу. Каждый день за ужином он выспрашивает ее о тех мелких несоответствиях городка стандартам американской жизни, которые бросились ей в глаза за этот день. Вирджиния называла эти несоответствия: в магазине нет надписей «Sale», нет купонов, нет стандартных детских игрушек, без которых не растет ни один американец, – мисс Пигги, супермена, а в кафе нет бумажных стаканчиков, в кинозале, где по вечерам всем студентам показывали старые американские фильмы, никто не кладет ноги на спинки передних кресел и в буфете не продают воздушную кукурузу.

– А кроме того, у меня нет «Америкэн экспресс», – шутя сказала Вирджиния.

И уже через несколько дней она заметила, что почти ни одно ее замечание не прошло мимо внимания полковника: в «7/11» появились большие плакаты: «Sale», «Discount 30%», в газетах «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» появились дыры на тех страницах, где были напечатаны купоны, дающие скидку на зубную пасту и мужское белье, в кафе завезли бумажные стаканчики, а в кинотеатре каждому зрителю стали бесплатно выдавать воздушную кукурузу, чтобы приучать и к этой американской привычке.

Через неделю полковник Стэнли выдал ей уже не пятьдесят, а восемьдесят долларов и сказал со смехом:

– Детка, ты уже заработала прибавку!

Вирджиния взглянула на него удивленно: за что? А он сказал:

– Кроме того, я теперь регулярно буду вводить повышение цен в связи с инфляцией. Кстати, я хочу, чтобы завтра в девять ноль-ноль ты пришла на мои занятия с группой. Не бойся, ничего страшного ты делать не будешь, просто посидишь, посмотришь. Занятия будут в кафетерии…

Но «просто посидишь, посмотришь» было, конечно, пустой фразой. Наутро, когда Вирджиния пришла в кафетерий «Now», там уже сидела группа из восьми человек, а полковник Стэнли, одетый в гражданский костюм и со своей неизменной гаванской сигарой во рту, сидел перед ними на высоком вращающемся стуле у стойки бара и держал в руках книгу «How to pick up a girl».

– Сегодня у нас практические занятия на тему «Как закадрить американскую женщину». Неделю назад я вам задал прочесть эту книгу, и я думаю, что вы уже проштудировали ее, а теперь перейдем к практике. Вирджиния, детка, поди сюда, сядь тут рядышком. – Он показал ей на высокое вращающееся кресло у стойки бара, а когда она села, обратился к группе: – Ну, кто смелый? Кто хочет подойти и закадрить эту красотку?

Полковник Стэнли говорил на таком классном английском и так к месту, играючи, вставлял в свой, на уровне «Нью-Йорк таймс», английский отдельные жаргонизмы из обиходного сленга, что Вирджиния, слушая его, забывала, что она в России. И вообще этот урок, как и все последующие, был похож на занятия в театральной студии, на репетиции по той самой системе Станиславского – «реальная жизнь в предлагаемых обстоятельствах», которые так любила Вирджиния в пору своей актерской юности. А книга «Как подцепить девушку» (американский бестселлер пяти- или шестилетней давности) в качестве учебного пособия в школе КГБ, в руках у полковника КГБ, этого толстячка Стэнли, просто насмешила Вирджинию. Она вспомнила газетную шумиху вокруг этой книги: скромный, застенчивый парень никак не мог найти себе подружку или хотя бы познакомиться с какой-нибудь девушкой или женщиной, и тогда он взял магнитофон и пошел, как репортер, на улицу и стал спрашивать у прохожих женщин именно об этом: как лучше всего с ними знакомиться. Через несколько месяцев собрал эти интервью в книгу и – стал миллионером. Но интересно: что бы он подумал, если бы узнал, что эта книга стала еще и учебным пособием в московской школе разведчиков…

Вирджиния села за стойку бара, заказала себе пепси и отшила первого же студента – молодого, красивого и несколько нагловатого кавказца – не то турка, не то армянина. Этот кавказец подсел к стойке бара через стул от Вирджинии и довольно ловко поднес ей зажигалку, когда она, изображая скучающую в кафе американку, закурила. При этом Вирджиния благосклонно выслушала его первые дежурные фразы, но стоило ему пересесть на стул рядом с ней и сказать: «Могу я купить вам что-нибудь выпить?» – как Вирджиния тут же круто отвернулась от него к Стэнли и отрицательно покачала головой.

– В чем дело? – спросил полковник.

– Во-первых, он не знает, кого изображает, – объяснила она. – Он кто – клерк? бизнесмен? водопроводчик? Во всяком случае, от него пахнет, как от водопроводчика и даже хуже. То есть извините, но, честно говоря, от него просто пахнет потом. Ни одна американка не станет разговаривать с мужчиной, от которого так пахнет.

Впервые за все это время Вирджиния увидела, как похожий на добродушного барсучка толстенький полковник Стэнли побагровел от злости так, что даже шея у него стала пунцовой.

– Молодец… – сказал он сквозь зубы Вирджинии и повернулся к своим студентам. После этого Вирджиния услышала такую отборную американскую ругань, какую нечасто услышишь даже в Гарлеме. – Я сколько раз вам говорил, чтобы вы пользовались дорогим мылом, дорогим шампунем и дезодорантом! Экономите, сукины дети! Экономите на мыле, чтобы пропустить лишнюю стопку бренди! Сегодня пройду по комнатам и лично проверю, у кого какое мыло! Кто сегодня полоскал рот «Fresh Start»? – Никто не поднял руку, но эта честность чуть успокоила Стэнли. – То-то… – сказал он отходчиво и ворчливо. – Хоть признались! Позорите школу перед мисс Америкой… Следующий!

Так к Вирджинии прилипло имя «Мисс Америка» – не только на этом уроке, но и на все время.

Через пару дней вся группа, которая занималась у Стэнли, уже пахла мылом «Chloe», мужским одеколоном «Cavalier», у всех были идеально подстрижены ногти и никто, разговаривая с Вирджинией, не чесал затылок. И Вирджинии стало все трудней отсеивать кавалеров не только во время уроков, но и после них, по вечерам. Потому что эти мужчины оказались прекрасно образованны, отлично знали американскую и английскую классическую и современную литературу и музыку. Выпускники московского и провинциальных институтов иностранных языков, высшей военной школы переводчиков и школы КГБ, они – каждый – не меньше десяти-двенадцати лет изучали английский язык, сутками, по их рассказам, просиживали в лингафонных кабинетах, отрабатывая английское или американское произношение, прочли горы книг и наизусть выучили целые страницы из Шекспира, Уитмена, Сэлинджера, Брэдбери, Апдайка и других писателей, имена которых не знала даже Вирджиния. Но, как известно, любой язык не стоит на месте, он течет, как река, вбирая в себя новые слова и оттенки, новые словообразования. Вирджиния отмечала, что некоторые словечки, которыми щеголяли эти студенты, устарели или произносятся чуть иначе, она вылавливала этот сор в их речи, поправляла, а иногда – бывало и такое – даже не понимала некоторые слова или старые, из каких-то старых учебников английского языка, пословицы…

Но в целом она быстро прижилась в «Мини-Америке». Ее уроки американского быта все чаще проходили как веселые театральные репетиции, и уже из других групп потянулись студенты на эти занятия, и полковник Стэнли стал потихоньку передоверять ей вести занятия целиком самой, а он отправлялся по своим хозяйственным делам, которых у него было по горло в этом городке.

Начиная с третьей недели Вирджиния стала получать по 100 долларов в неделю – совсем неплохо для такого городка, где, кроме как на еду и мелочи женского туалета, деньги тратить в общем-то некуда. На новогодней вечеринке в гостиничном ресторане студенты задарили Вирджинию подарками, вниманием и весьма настойчивыми ухаживаниями. А затем на одном из занятий «Как вести себя в дискотеке» среди грохота дискомузыки Вирджиния, раскрасневшаяся от танцев, возбужденная азартом своей работы (ей никак не удавалось заставить этих мужчин расслабиться, они танцевали зажато и как-то деревянно), – так вот: среди этого шума, смеха и всеобщего возбуждения Вирджиния вдруг увидела, что студенты неожиданно стихли, замерли. Она еще продолжала показывать им под музыку танцевальные движения, продолжала танцевать, но, проследив за их взглядами, повернулась к двери и…

В двери стояли полковник Стэнли и высокий, в роговых очках, с утомленным лицом, пожилой генерал – тот самый, который угощал ее бутербродами с икрой в своем кабинете на площади Дзержинского и «Джонни Уокером» на своей даче. Тот самый генерал, который решил ее судьбу и из тюрьмы направил сюда. Но в генеральском мундире Вирджиния видела его впервые.

Она смутилась, смешалась, не зная, как давно они стоят так и наблюдают за ней, и поспешила выключить магнитофон, который бесновался ритмичной дискомузыкой.

– Нет-нет, – сказал генерал. – Продолжайте. – И вышел из класса вмеcте с полковником Стэнли.

Остаток урока Вирджиния провела скомканно, а перед обедом к ней подошла дочка полковника Стэнли Мики и сказала:

– Папа просит тебя зайти к нему в кабинет. – И подмигнула по-свойски: – Пойди надень красивое платье.

Вирджиния ушла в свою комнату и долго не знала, что ей надеть. Конечно, в кабинете у Стэнли будет этот генерал. Как вести себя с ним? Это его люди убили на аэродроме Юрышева, это его люди бросили ее в тюрьму, допрашивали ее, кормили какой-то ужасной баландой и сунули в камеру к «Василию». Но с другой стороны, разве не она сама, по своей воле приехала в их страну как шпионка, приехала, чтобы выкрасть этого Юрышева, который знал какие-то русские секреты. Они поймали ее и посадили в тюрьму – разве не то же самое делают в Америке с русскими шпионами? Разве не сидел в американской тюрьме знаменитый русский шпион Абель? Просто у них здесь такие тюрьмы, что не дай Бог! Второй раз не захочешь попасть в них ни за какие деньги! Но разве не этот генерал вытащил ее из той ужасной тюрьмы и перевел сюда, в человеческую жизнь?

И Вирджиния надела то самое темно-фиолетовое платье с неглубоким вырезом, в котором когда-то пришла в ресторан отеля «Кэпитол-Хилтон» на первую встречу с Дэниелом Дж. Купером. И так же собрала волосы сзади в скромный узел. Это была ее маленькая женская месть CIA и лично начальнику русского отдела Куперу за то, что они бросили ее и забыли.

В кабинете полковника Стэнли был накрыт обед на троих. Стол украшало ведерко с бутылкой французского шампанского. Когда Вирджиния вошла, генерал и полковник Стэнли встали, и Стэнли услужливо придвинул ей стул, а потом легко, балагуря, снял неловкость первой минуты. Первый же тост он поднял за Вирджинию или, как он сказал, «За Мисс Америку» – за голливудскую звезду, которая почтила своим присутствием наш маленький провинциальный американский городок и стала полноправным членом нашей местной «комьюнити». Вслед за этим он на все лады расхваливал педагогические таланты Вирджинии и, смешно утрируя, пересказывал генералу забавные подробности уроков «Как подцепить американскую женщину» и прочие происшествия из жизни своего городка.

Вирджиния краснела и смущалась, когда он хвалил ее, и ловила на себе внимательные взгляды усталых бледно-голубых глаз генерала. После обеда генерал сказал ей:

– Я хочу пригласить вас на прогулку. Не возражаете?

Вирджиния промолчала. Могла ли она возражать человеку, который не словом, а только жестом мог отправить ее и весь этот городок в тюрьму, в лагерь, на каторгу! Но он был вежлив, предупредителен и еще спрашивал ее разрешения!

На улице возле гостиницы стояли длинный черный правительственный лимузин с шофером и черная «Волга», в которой сидели телохранители генерала. Едва генерал и Вирджиния вышли из гостиницы, один из них бегом подскочил к лимузину и открыл дверцу своему боссу и его даме.

Лимузин плавно тронулся, быстро вышел за город, миновал поле и, не останавливаясь у контрольно-пропускных пунктов и шлагбаумов, которые предупредительно открывались за сотню метров до машины, углубился в сосновый лес. «Волга» телохранителей почтительно следовала сзади. Сидя на заднем сиденье, отгороженные от водителя затемненным стеклом, генерал и Вирджиния молчали. За окнами машины плыл сказочный русский лес, сияющий на солнце бело-сиреневыми шапками снега. Оранжево-морозный диск солнца мелькал за деревьями, словно гнался за машиной.

Генерал молча взял Вирджинию за руку. Она посмотрела на него робкими, тревожными глазами. Он перенес свою руку ей на плечо и несильно привлек к себе. И Вирджиния послушно, как котенок, прильнула к его генеральскому мундиру и почти машинально отметила, что от него пахнет хорошим мылом и тонким мужским одеколоном.

7

«…По нашим сведениям, в СССР, в системе Главного управления исправительно-трудовых учреждений при Министерстве внутренних дел СССР, существует особый лагерь для заключенных-иностранцев. Лагерь находится в городе Потьма, 280 миль на северо-восток от Москвы. В этом лагере отбывали срок заключения пилот «У-2» Гарри Пауэрс, а также обвиненные в провозе наркотиков в СССР американцы Герольд Амстер, Паул Бровер, Дэнис Барн. Во время их пребывания в этом лагере в 1976 г. там содержались только мужчины, примерно 110 человек из разных стран мира.

Заключенных заставляют работать на лагерной фабрике по изготовлению хрустальных люстр и телевизионных ящиков. Заключенные носят фланелевую форму с их именами – не номерами! – написанными спереди и сзади. Питание очень плохое, дневной рацион содержит не больше 1500 калорий. Не исключено, что с тех пор при этом лагере или где-то по соседству организован женский лагерь или барак для заключенных женщин-иностранок, хотя в 1977 г. в связи с отсутствием такого лагеря одна заключенная-иностранка из Сингапура отбывала срок заключения в обычном женском лагере.

К сожалению, это вся информация, которой мы располагаем, о содержании в СССР заключенных-иностранцев. Рекомендуем Вам при поисках Вирджинии не вступать в контакт с работниками КГБ, а искать знакомства с руководящим составом Управления исправительно-трудовых учреждений и персонально с начальником управления генерал-лейтенантом Иваном Богатыревым.

Просим незамедлительно передать через нашего резидента все материалы о подводной лодке «У-137» и причинах ее проникновения в шведские воды. Крайне заинтересованы и во всей другой доступной Вам секретной информации…»

– Только в обмен на то, что они вытащат меня и Вирджинию из СССР, – заявил Ставинский закройщику Володе Иванову и сжег в пепельнице эту шифровку из Вашингтона от Мак Кери и Даниела Дж. Купера. В шифровке было, кроме того, легкое удивление Купера и Мак Кери тем, что Ставинский рискнул подменить Юрышева. «Восхищаемся вашей храбростью и молимся за ваши успехи и за здоровье Вирджинии», – писали из Вашингтона.

– Молятся они! – хмуро сказал Ставинский. – Вирджиния уже на третьем месяце беременности, ей нужны усиленное питание, режим, свежий воздух, прогулки. А они – молятся! Нет, все секретные материалы я отдам, только когда они вытащат меня и ее из СССР. А как вытащить – пусть они там ломают голову сами!

– Но ведь мы даже не знаем, в какой она тюрьме! И кроме того, подумайте – какой смысл американской разведке вывозить вас из СССР, если вы занимаете сейчас такую должность?! – сказал Володя Иванов.

– Именно поэтому я буду молчать до тех пор, пока они меня отсюда не вытащат, – сказал Ставинский. – Передайте им только, что речь действительно идет о новом сверхмощном стратегическом оружии, которым можно потрясти любой материк. Причем пусть они имеют в виду, что окружение Европы этим оружием уже началось походом лодки «У-137» и будет продолжено в ближайшие недели. Но больше я им ничего не скажу, ни слова.

– Странно, – сказал Володя. – Если у вас в руках такая важная информация, то как вы можете держать ее в секрете? А если с вами, не дай Бог, что-то случится – значит, это оружие останется в руках Кремля и эти сволочи поставят весь мир на колени, да?

– А если я сегодня дам вам материалы об этом оружии, через неделю они будут в американских газетах, а еще через день кагэбэшники меня прикончат. Так что передайте в Вашингтон мои условия: чертежи нового оружия за мое и Вирджинии освобождение…

Получив шифрованное донесение закройщика, начальник русского отдела Даниел Дж. Купер сказал Дэвиду Мак Кери на чистом русском языке:

– Едрена мать! Час от часу не легче! Что же нам теперь – искать двойников и для Ставинского, и для Вирджинии? Или высаживать из-за них десант на все русские тюрьмы и на Генштаб Советской Армии?

– Если русские устроили побег из турецкой тюрьмы будущему убийце папы римского… – сказал Мак Керн.

– Перестаньте сравнивать, Дэвид, – нервно перебил Даниел Дж. Купер. – Были бы у меня возможности Андронова, нам не нужен был бы ни этот Ставинский, ни Юрышев. Я бы еще двадцать лет назад остановил утечку американской технической информации, и у русских не было бы ни межконтинентальных ракет, ни атомных подводных лодок. А теперь нам приходится воровать у русских наши собственные технические секреты. Я не удивлюсь, если окажется, что и это новое оружие русских тоже украдено откуда-нибудь из Силиконовой долины. Но что-то нужно делать!… Идиотская ситуация! С одной стороны, нужно предупредить Пентагон и партнеров по НАТО о новой советской угрозе, а с другой – мы понятия не имеем, что они там изобрели…

8

СРОЧНО СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

НАЧАЛЬНИКУ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА маршалу Опаркову Н.П.

По сообщению нашей спецслужбы из Норвегии, позавчера, 3 февраля, в Осло на совещание Командных сил НАТО прибыл начальник русского отдела CIA полковник Даниел Дж. Купер, который в тот же день встретился с начальником объединенного штаба сил НАТО американским генералом Питером Н. Скоттом. Сегодня, 5 февраля, в Осло объявлено, что в феврале – марте в Северной Норвегии будут проведены крупные натовские маневры «Эллой Экспресс-82», в которых примут участие около 15 тысяч военнослужащих, военные корабли и самолеты США, Канады, ФРГ, Италии, Голландии, Люксембурга и Норвегии. Одновременно с натовскими маневрами в Швеции будут проведены крупные учения шведских вооруженных сил, в которых примут участие 24 тысячи военнослужащих, авиация и морской флот. Завтра это сообщение будет опубликовано в газетах.

Начальник Главного разведывательного управления Советской Армии

генерал-полковник Б. Краснопольский

Москва, 5 февраля 1982 г.

Читая в кабинете маршала Опаркова это сообщение, Ставинский чувствовал, что у него буквально отнимаются ноги. Кретин! Он же прекрасно знал, что пока он здесь, в России, – нельзя, нельзя давать американцам никакой, абсолютно никакой информации! Они получили от закройщика шифровку о том, что готовится окружение Европы каким-то новым оружием, и пожалуйста – Купер полетел к начальнику Штаба НАТО. Но у КГБ наверняка есть свои агенты в CIA и в Штабе НАТО. И если КГБ узнает причину поездки Купера в Осло!… Все! К черту! Никаких встреч с этим закройщиком Ивановым, черт его дернул за язык проболтаться закройщику о новом оружии! Цену себе набивал, идиот! Хорошо еще, что не сболтнул насчет мини-лодок Бенжера. Но пора сказать Опаркову об этой новой идее, Бенжер каждый день пристает – доложил он Опаркову о мини-лодке или нет. И оттягивать дальше доклад опасно. Бенжер может сам прорваться к маршалу…

– Я думаю, что эти натовские маневры – их запоздалый ответ на концентрацию наших войск на границе с Польшей, – говорил ему между тем маршал Опарков, кивнув на огромную карту Польши, которая висела слева от него на стене кабинета. На этой карте вся Польша уже была изрезана мощными стрелами танковых и десантных ударов, и главный удар был нацелен на польские порты – Гданьск, Гдыню, Щецин. – Они там в НАТО прекрасно понимают, – сказал Опарков, – что если Ярузельский сам не справится с «Солидарностью», то мы в эту Польшу войдем. Вот и бряцают оружием, пугают. Но поздно: Гданьск и Гдыня уже блокированы нашим флотом. – Он устало откинулся в кресле, отпил крепкого чаю из стакана и продолжил: – Но поход Гущина придется отложить на пару месяцев. Ни к чему нам лезть туда, когда там маневры, переждем. Они там покрутятся две-три недели, поманеврируют, а потом, как обычно, будут отдыхать от этих маневров полгода. Кстати… – Он прищурил свои голубые глаза и отбросил со лба рыже-седоватый чуб. – А что, если, пока все силы НАТО на севере, мы пощупаем дно на юге, где-нибудь возле Италии? Италия у нас идет второй после Швеции, не так ли? – Он пригнулся к переговорному устройству, нажал кнопку, сказал: – Командующего ВМС Горчакова. Горчаков? Это Опарков. Слушай, генерал Юрышев через часок даст тебе несколько точек морского дна возле Италии. Пошлешь на эти точки лодочку, чтобы взяла пробы грунта… Да, это для проекта «Глубокая глотка». Подробности он тебе расскажет лично. Пока. – Опарков отключил селектор и посмотрел на Ставинского. – Ну вот. Кстати, хорошо бы этот фильм, «Глубокая глотка», прокрутить для гостей на Галином дне рождения…

У Опаркова было усталое, но благодушное лицо. Теперь, когда после его бессонных ночей Польша оказалась в кольце блокады войск Варшавского пакта, он мог позволить себе и отдохнуть, и расслабиться. Нажатием кнопки он вызвал своего адъютанта майора Рязанцева.

– Коля, – сказал он майору, – позвони в Госкино, попроси на завтра «Глубокую глотку».

– Они уже дали нам «Весь этот джаз», товарищ маршал, – ответил майор.

– Ничего, пусть дадут и «Глотку», не обеднеют.

Ставинский чувствовал, как медленно отходят от страха ноги и кровь возвращается к лицу. Всего минуту назад, когда он читал секретное донесение разведки, ему показалось, что эта бумага, как крыло мадам Смерти, полоснула по его сердцу. Но – пронесло! Нужно срочно дать все данные Горчакову, пусть отправляет лодку в Италию, и более того…

– Я думаю, Николай Викторович, – сказал он Опаркову, – что историю с Гущиным мы не доиграли.

Опарков взглянул на него вопросительно.

– На Западе никто не верит, что Гущин оказался в проливе Карлскруна из-за навигационной ошибки. И наверняка западные разведки пытаются выяснить, что он там делал. То есть интерес западных разведок направлен сейчас на Балтийск, на «У-137», на все, что с ней связано. А у нас круг людей, вовлеченных в проект, все расширяется – бакинские конструкторы, завод в Шатуре. Поэтому было бы замечательно, чтобы западные разведки потеряли интерес к лодке и Гущину. Скажем, если посадить Гущина в тюрьму за шведскую историю. Ну, не в самом деле, а дать возможность такой информации просочиться на Запад…

– Понял, – сказал Опарков. – Неплохая идея. Обсудим ее завтра с генералом Краснопольским. Он будет у Галины на дне рождения?

Ставинский пожал плечами.

– Надо пригласить, – сказал Опарков.

– Я думаю, что лучше, если бы эта информация вышла не из нашей разведки и не из КГБ, а как бы из лагеря или из тюрьмы, в которой Гущин якобы сидит, – сказал Ставинский. – То есть если связаться с Управлением лагерей и тюрем, с генералом Богатыревым…

– Сначала нужно посоветоваться с разведкой, с Краснопольским, – заметил Опарков и спросил: – Кстати, ты уже купил Гале подарок на день рождения?

– Нет еще, – ответил Ставинский и мысленно чертыхнулся: только он хотел рукой Опаркова завязать знакомство с генералом Богатыревым, ан и тут сорвалось. Как выяснилось, Юрий Чурбанов, зять Брежнева и заместитель министра внутренних дел СССР, прийти на Галин день рождения не сможет, занят, но заполучить хотя бы Богатырева, а там будет видно. Вслух Ставинский сказал между тем: – Ума не приложу, что Гале купить. Может, мы с вами прошвырнемся по магазинам?

– Ну, по магазинам ходить без толку! – усмехнулся Опарков. – А вот начальнику Военторга можно звякнуть.

И он уже протянул руку к телефону, но Ставинский сказал:

– Есть еще один вопрос, товарищ маршал. Академик Бенжер просил доложить вам о его новой идее. – Ставинский коротко изложил Опаркову идею создания мини-лодок с дистанционным управлением для доставки «ЭММЫ» в нужные точки. Потом вытащил из портфеля несколько листов бумаги с чертежами Бенжера…

Опарков молча выслушал Ставинского. Ему, как в свое время Ставинскому, понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы ухватить суть нового проекта и понять все его перспективы. И, даже не разглядев как следует чертежи Бенжера, Опарков встал с кресла и возбужденно заходил по кабинету.

– Потрясающе! – сказал он на ходу. – Просто и гениально! Когда, по-твоему, можно сделать такие лодочки?

– За год, я думаю…

– Ч-черт! – огорченно сказал Опарков. – Они нам сегодня нужны, сегодня! Нет, на год откладывать окружение Швеции сейсмическим оружием мы не будем. Она мне поперек горла встала, эта Швеция, она мне весь Балтийский флот в западне держит. Так что в Швеции придется работать по старинке – бурить, как и раньше бурили. А эти мини-лодки – ах, если бы у нас была сейчас пара сотен таких лодочек, которые заползли бы себе тихонько во все натовские морские базы и сидели там до срока! Мы бы тут же предложили США общее разоружение, вывод ракет и танков из Европы! Вот тогда бы они у нас запели!

Он подошел к своему столу, думая немедленно звонить Устинову, и уже положил руку на трубку красного кремлевского телефона, но в последний момент остановил себя. Нет, Устинов шагу не сделает без разрешения Брежнева, а Брежневу сейчас не до мини-лодок. Черт возьми, но тогда кому же звонить? Дмитриеву, председателю Военно-промышленной комиссии ЦК КПСС? Но и Дмитриев ничего не решит без Брежнева. Нет, мини-лодки с сейсмическими матрицами – это оружие будущего, это оружие того, кому достанется власть после Брежнева. Но кому достанется эта власть? Черненко? Кириленко? Андронову? Гришину? Черт возьми, один неосторожный шаг – и ты можешь поставить не на ту лошадку, а тогда – все, вся карьера полетит к чертям.

Опарков вздохнул. Этот Брежнев с его старческим маразмом! Каждый раз уходит несколько месяцев, пока пробьешься к нему с новым проектом! Придется выждать, придется выждать… Скорей бы уж власть взял кто-нибудь порешительней, поэнергичней…

И вместо кремлевского телефона Опарков снял трубку с простого черного городского аппарата, сказал телефонистке:

– Соедините меня с начальником Военторга…

9

Рабочий день Председателя КГБ генерала Андронова начинался рано – еще за два часа до начала рабочего дня в Комитете. Это время генерал посвящал английскому языку. Три раза в неделю – в понедельник, среду и пятницу – в 6.30 утра его служебный лимузин уже стоял под домом № 119 на проспекте Вернадского, и в теплую машину ныряла, ежась от утреннего летнего холодка или зимнего мороза, Нина Антоновна Миронова – высокая, крупная сорокалетняя женщина с круглым русским лицом, полными руками и большой грудью – заведующая кафедрой иностранных языков МГУ, одна из лучших, если не самая лучшая, учительница английского языка в СССР.

Едва она садилась в машину, как лимузин мягко трогался и по темной, еще заснеженной Москве мчался, мягко шурша пуленепробиваемыми шинами, на Кутузовский проспект, к дому, в котором жили, каждый занимая по два этажа, Леонид Ильич Брежнев, Председатель КГБ генерал Андронов и министр внутренних дел Николай Щелоков. Поздоровавшись с охраной в подъезде, Нина Антоновна в сопровождении одного из телохранителей Андронова поднималась на лифте в квартиру генерала. Он уже ждал ее у открытой двери и нешумно, чтобы не будить жену, вел к себе в кабинет. С этой минуты и в течение двух следующих часов русский язык упразднялся из обихода. Нина Антоновна, ученица болгарского профессора Лозанова и энтузиастка его игрового метода изучения иностранных языков, не только запрещала говорить при ней по-русски, но себе и генералу выдумала английские имена. Во время уроков ее звали Китти, а его – Тони. Энергичная, веселая Китти заражала напористым, активным теплом в изучении языка. Она заставляла генерала заучивать наизусть огромные куски английского текста, сочиненные ею же самой из наиболее употребляемых английских слов и выражений. И не просто вызубрить – нет, а повторить за ней этот текст то нараспев, то шепотом, то скороговоркой, то с актерско-драматическими интонациями, то снова нараспев. Этот способ помогал усваивать новые слова, интонации и английское произношение без всяких усилий, как в игре. Потом они читали английские и американские газеты, потом болтали на всякие отвлеченные темы, и в конце урока обязательно была какая-нибудь новая английская или американская песня, которую они пели на два голоса.

Эти занятия заряжали генерала на весь день. Нина Антоновна приучила генерала ежедневно читать лондонскую «Таймс» и «Вашингтон пост», и последние годы он все с большим удовольствием видел в этих газетах свои фотографии и читал свое имя. При каждом новом слухе о болезни Брежнева западные журналисты, не стесняясь, деловито обсуждали, кто захватит власть в Политбюро в «послебрежневскую эру». Имя генерала Андронова уже все чаще входило в ведущую тройку или четверку, на которых ставили западные советологи и журналисты. Правда, предпочтение они все время отдавали то секретарю ЦК украинцу Кириленко, то новому любимцу Брежнева Константину Черненко, не понимая, что вызванная Хрущевым некоторая демократизация партийной власти сильно укрепила русское ядро внутри партократии. Ставленники украинских партийных организаций Хрущев и Брежнев вынуждены были заигрывать с русскими и выдвигать на руководящие посты коммунистических лидеров Сибири, Урала, Поволжья. И генерал Андронов исподволь сам направлял это выдвижение и поощрял русофильские течения в интеллигенции. Он прощал кинорежиссерам, театральным режиссерам, писателям и художникам любые их модернистские выходки и даже смотрел сквозь пальцы на их весьма смахивающее на диссидентство фрондерство к советской власти, если они в своих фильмах, книгах, пьесах и картинах проповедовали русофильство, возрождение русского духа. Некоторые такие художники, поняв, откуда дует «ветер истории», начинали открыто сотрудничать с КГБ, другие даже не подозревали, почему им разрешают делать то, что не разрешают делать сотням других. И только Андронов видел всю перспективу: с помощью этого русофильства он исподволь внушал стране, что после грузина Сталина, после украинских ставленников Хрущева и Брежнева, Россия, русская партократия не имела больше права пустить к власти какого-нибудь очередного украинца Кириленко или Черненко или какого-нибудь белоруса Мазурова. Прямо скажем, и Леонид Брежнев засиделся в Кремле – 17 лет держит власть в своих руках. А ведь годы не только у него из-под рук уходят, но и у того, кто ждет своего часа, готовится, подбирает ключи к своим соперникам и учит, учит английский язык, чтобы стать руководителем советского государства нового типа и первым после Николая Второго правителем Российской империи, способным разговаривать с послами и руководителями других государств без всяких толмачей и переводчиков.

Эта мысль грела самолюбие генерала – он знал, что дождется своего часа, но все-таки подмывало ускорить этот час, приблизить его. Неужто Брежнев сто лет собирается жить? Нет, надо потрепать ему сердечко, проверить – авось не выдержит очередной встряски, скажем, публичного скандала с любовником дочери или разоблачения взяточничества своего шурина и сына…

Но и собственное здоровье генерала уже давало предупредительные звонки. Диабет, черт бы его побрал. Врачи требовали, чтобы он уехал на отдых, хотя бы месяц посидел на строгой диете и главное – расслабился, отпустил нервы. Но генерал считал всех врачей идиотами. Они не понимают простой вещи: на войне солдаты не болеют. Грязь, окопы, проливные дожди, жара, морозы, неделями солдаты спят на снегу и – ни простуд, ни заболеваний. Нервная система сильней любой брони. Но что будет, когда он выиграет свою войну? После любой войны количество заболеваний в армиях стремительно возрастает – это тоже статистика. Нервная система расслабляется, ее не обманешь никакими уловками. И поэтому надо спешить, спешить убрать этого Брежнева, пока собственная нервная система не исчерпала всех своих ресурсов.

Да, все было готово к захвату власти. Уже давно были нейтрализованы главные русские соперники – Гришин и Романов, а Черненко, похоже, и сам понимает, что не выскочить ему в генеральные секретари, когда внутри КПСС русская партия набрала такую силу. Потому и заигрывает последние месяцы с Андроновым, угождает, на заседании Политбюро первый предложил выдвинуть генерала на место Суслова – знает, хохляцкая душа, что на том только и удержится в Москве, если загодя переметнется к новому хозяину. 18 лет работы в КГБ приучили генерала к холодному спокойствию в самой опасной и сложной игре как за рубежом, так и у себя дома, и он знал, что накануне финального рывка нужно чуть расслабиться, отвлечься, отпустить напряжение в мышцах и нервах, как это делает хороший спортсмен перед решительным олимпийским забегом.

Вирджиния Вильямс стала этим отдохновением генерала.

Раз или два в неделю машина привозила Вирджинию на его восточную подмосковную дачу – иногда всего на несколько часов, а иногда и на сутки. Покорность Вирджинии грела самолюбие генерала подчас даже больше, чем его фотографии в очередной «Вашингтон пост» или в газете «Таймс». Сделав ее своей любовницей скорей из стариковского тщеславия и мужской амбиции – до этого у него никогда в жизни не было американок, – генерал уже потом, после первой ночи, почувствовал к ней особое, еще и неплотское влечение. Так еще древние воинственные цари отличали в своих гаремах не местных наложниц, а завоеванных иностранок и, как любит сплетничать история, даже влюблялись в них. В таких случаях древние писатели добавляли, что «победа генерала стала его поражением», но в данном случае никакого поражения не было, генералу просто нравилось проводить время с Вирджинией, часами разговаривать с ней об Америке, в которой он никогда не был, но которая именно поэтому, несмотря на самые точные и подробнейшие донесения агентов, казалась дразняще- и маняще-призрачной красавицей издалека.

Вирджиния была первой ласточкой будущей покорности всей Америки воле этого стареющего, но еще крепкого генерала. Совсем ни к чему разрушать эту страну атомными ударами или сейсмическим оружием, совсем ни к чему оккупировать ее гигантскую территорию и загонять фермеров в колхозы – нет, у него будет над Америкой другая власть. Та власть, которой исподволь он уже пользуется, заселяя Америку своими агентами, внедряя своих людей во все социальные и административные круги американского общества, открывая в Америке газеты, банки, радиостанции, технические фирмы и страховые компании. И с этой страной, где уже тысячи агентов, как маленькие датчики, улавливают малейшие шумы американского организма, он будет разговаривать так, как они разговаривали с Россией совсем недавно – с позиции силы. И русские цари, и Ленин, и Сталин, и Хрущев, и Брежнев мечтали именно так разговаривать с Америкой и со всем миром, и сейчас это становится возможным, реальным. Новое сейсмическое оружие даст в руки решающий козырь, станет «абсолютным оружием Андронова» и под этим именем войдет в историю. Но прежде чем устраивать показательные Хиросимы в Швеции, этим оружием можно немало повоевать втихую, тайно – в малых войнах, например в Афганистане, Анголе, Йемене, Сальвадоре. И когда с помощью всех средств – революций, переворотов, военных путчей и сейсмического оружия – отколется от США вся Южная Америка и весь остальной мир, – вот тогда эта кичливая Америка вмеcте со своей дряхлеющей девственницей – статуей Свободы – станет такой же покорной, как Вирджиния. Но это – в будущем. А сейчас…

Генерал чувствовал, что попал в банальную историю, называемую «старческой влюбленностью». Привыкший холодно анализировать чужие страсти и играть на чужих человеческих слабостях, он не сомневался, что сам-то он защищен от этих мирских глупостей, от пошлости любовных увлечений. Но теперь генерал ловил себя на том, что даже днем, в рабочее время – на экстренном заседании Политбюро, связанном со смертью Суслова, и даже на похоронах Суслова, когда стоял он в почетном карауле у гроба своего партийного покровителя и соавтора по многим международным интригам и акциям, – даже в эти минуты он думал о Вирджинии. Она была так красива, когда повернулась к нему во время урока американского диско. И она так очаровательно застенчива в плавательном бассейне и в финской бане у него на загородной восточной даче… И так восторженно-любопытна ко всему старинно-русскому в те часы, когда он возит ее в своем лимузине по Москве, по местам русской старины, по музеям и картинным галереям.

Таких вылазок пока только две – в одну из ночей он приказал открыть Третьяковскую галерею и водил ее по залам, показывая картины лучших русских художников и думая о том, как однажды привезет ее ночью в Кремль и покажет ей сокровища Грановитой палаты, а потом свозит ее и в Пушкинский музей, и в Эрмитаж, и в деревянные, построенные без единого гвоздя, Кижи… Он получал огромное удовольствие от этих экскурсий. Особенно когда они стояли вдвоем с Вирджинией на бывших Воробьевых, а ныне Ленинских горах над Москвой, в парке Дома гостей Советского правительства. Укрытая белым снегом, освещенная огнями ночных подсветок и гирляндами уличных фонарей, Москва лежала у их ног. Монументально-высокий, прямой, в длинной генеральской шинели, он стоял тогда над своим городом и своей страной – ныне тайный, а в скором времени и официальный хозяин всей советской империи.

Конечно, такая власть имеет и свои обременительные стороны. Он не может просто пройтись с женщиной по любимым в юности арбатским переулкам, не может прийти с ней в ресторан или в Большой театр. И даже в загородный ресторан «Архангельское» он может приехать с ней, только если его охрана очистит этот ресторан от всех посетителей. Это обременяло.

– Я похож на бальзаковского скупердяя, который только по ночам открывает свой сундук с золотом, – сказал он однажды Вирджинии.

Этим утром, 6 февраля, они поехали в Загорск. Игольчато-морозный, мглистый воздух позднего зимнего рассвета висел над пустым, очищенным от всякого транспорта Ярославским шоссе. Предупрежденные по радио о проезде правительственного кортежа посты ГАИ заранее, за десять километров перед лимузином генерала сгоняли с шоссе в кюветы редкие в это нерабочее субботнее утро грузовики и частные машины. Страна, по которой мчался ее будущий хозяин, казалась пустой, вымершей, занесенной снегами.

Генерал, вытянув длинные, в теплых носках, ноги, полусидел-полулежал в просторном салоне лимузина, пил крепкий чай из стеклянного, в серебряном подстаканнике стакана и читал «Горький-парк», изредка хмыкая над очередной неточностью в описании Москвы или русского быта. Вирджиния сидела рядом на сиденье, подобрав под себя ноги, смотрела в окно и тоже пила чай. Причудливый поворот ее жизни уже не тревожил ее, заставляя в ужасе просыпаться среди ночи. Сейчас, когда слабые толчки еще одной, новой жизни уже зазвучали в ее теле, инстинкт сохранения не только своей, но и этой второй жизни заставлял ее актерскую натуру находить в общении с генералом те краски и детали, которые пленяли и очаровывали ее всевластного любовника и покровителя. Вовсе не хитростью, а инстинктом актрисы угадывала она, какой реакции ждет от нее партнер и как важно восхищаться всем, что он показывает ей. Ей действительно нравилась Россия, ее действительно восхищали картины Третьяковской галереи, ее поразил «Иван Грозный, убивающий своего сына» и заворожило «Явление Христа народу», и ее пленила ночная, с высоты Ленинских гор, Москва, но при этом она еще интуитивно-актерски обволакивала свои чувства в типично американскую яркую упаковку: «Грейт! Вандерфул! Эксайтинг! Фантастик! Анбеливбл!» Не притворяясь, а только чуть-чуть педалируя свои восторги русской природой и русским искусством (точно так же, как в интимные минуты она педалировала свое удивление сексуальными потенциями генерала), Вирджиния и не подозревала, что завладевает сердцем генерала самым простым, пошлым, банальным, но и самым верным способом – лестью.

После часа дороги перед машиной, словно из веков русской истории, возникли золоченые купола Лавры – златозвонная и белокаменная сказка русского зодчества.

Опоясанная кирпичной стеной крепость старинного Троице-Сергиева монастыря возвышалась над заснеженной горой, и мощные сторожевые каменные башни были выдвинуты с четырех сторон крепости вперед, нависая над глубокими не то рвами, не то оврагами, словно предупреждая всякого о гибельности штурмовать эту крепость силой оружия. А тех, кто дерзнул бы преодолеть заградительный огонь этих форпостных башен, ждали башни на самой крепостной стене. Со времен свержения татаро-монгольского ига эта крепость была северной защитницей столицы Московского государства. Тех же, кто приезжал в монастырь как добрый и желанный гость, ждал единственный и парадный въезд в крепость через тяжелые, кованые Успенские ворота…

Сейчас несколько монахов, кутаясь от мороза в черные рясы, стояли в этих воротах и сдержанными поклонами встречали кортеж генерала. Расположенное в монастыре патриаршество Русской православной церкви было загодя предупреждено о важном визитере, и в этот день доступ сюда был закрыт для всех посетителей – как русских, так и иностранных.

Не задерживаясь в воротах, лимузин генерала, сбавив скорость, проследовал за передней машиной охраны мимо Успенского собора к главной достопримечательности монастыря – Троицкому собору, и генерал, надев теплые полусапоги и темно-серое, на меховой подстежке, пальто, вышел из машины, предупредительно подав руку Вирджинии.

Белокаменный, сложенный из тесаных блоков и украшенный, как поясом, по камню орнаментом собор открылся взору высоких гостей. Золоченый купол взлетел в солнечное небо и был похож на шлем древнего воина. Легкий пушистый снежок скользил по этому шлему и, не задерживаясь, слетал вниз, к порталам белокаменных лестниц, которые вели в собор. На лестнице парадного входа тоже стояли молодые монахи – студенты местной духовной семинарии. Глубокими поклонами они встречали поднимающихся по ступеням генерала и его спутницу. Изнутри собора был слышен шум заутренней службы.

При входе в собор генерал снял меховую шапку.

Вирджиния поразилась – внутри собор казался куда более громадным, чем снаружи. Высокие, вытянутые вверх арки сводов и открытый барабан купола, откуда лился основной поток света, придавали залу дополнительный объем и воздушность. А древняя фресковая роспись и три ряда старинного красно-голубого, в золотых и серебряных окладах иконостаса, расписанного знаменитыми русскими мастерами Андреем Рублевым и Даниилом Черным, с взыскательными, полыхающими темным скифским огнем глазами Иисуса Христа и Божьей Матери, и обитые чеканным и просеченным серебром старинные, семнадцатого века, царские врата при алтаре, за которым молча и смиренно стоял в шитых золотом и жемчугом одеждах патриарх всея Руси Пимен, и златые хоругви над алтарем, и священник в ало-парчовой рясе, который вел заутреннюю службу, и мужской монашеский хор, и особое, непостижимой чистоты и благозвучности пение этого хора: «Твою странноправную, Ксение, память совершаюше-е-е… любовью почитающи тя… поем Христа во всех тебе подающего крепость исцелений… Ему же всегда молимся о всех нас…» – все это наполнило Вирджинию неподдельным религиозным трепетом и восторгом.

Она заметила, что генерал остановился в двери собора у столика со свечами, взял две свечи, но затем в замешательстве стал рыться в карманах и оглянулся на следовавшего за ним по пятам телохранителя. За многие годы это был, наверное, первый случай, когда генералу понадобились наличные деньги – все остальное ему полагалось или доставлялось бесплатно. Телохранитель тотчас сунул руку в карман своих форменных черных брюк и заплатил за свечи, которые взял генерал.

С этими свечами, под размеренное чтение священником жития преподобной Ксении, которая «вела истинно ангельскую жизнь, всех любила, всем оказывала помощь, какую только могла, для бедных была благотворительницей, для скорбящих утешительницей, для грешных наставницей», генерал и Вирджиния подошли к иконам – генерал к иконе Николая Угодника, а Вирджиния к иконе Божьей Матери.

Когда генерал еще только надумал показать Вирджинии Загорск, странная, удивившая даже его самого мысль посетила его, а потом окрепла в нем, как твердое и тайное решение. Конечно, он был атеистом и не верил ни в Бога, ни в черта. И Отдел по делам религиозных культов при Совете Министров СССР был укомплектован его, кагэбэшными, сотрудниками и, таким образом, подчинялся не столько Совету Министров, сколько лично ему, генералу. Но реальная возможность достичь вскорости высшей и практически царской власти в стране вплотную приближала генерала к другой власти над миром – вечной, Божественной. И он подошел со свечой к иконе Николая Угодника, покровителя всех русских царей и богоугодных их начинаний. Отблеск горящих под иконой свеч заиграл в стеклах его очков, и твердый взгляд его встретился со взглядом Николая Угодника. Он не просил у иконы благословения, он не унижался прошением, но все же…

А Вирджиния смотрела в глубокие, темные, семитски тревожные очи Богоматери. И тихие, беззвучные, с детства заученные слова молитвы произносили ее губы. Она просила Деву Марию благословить ее будущего – нет, уже живущего, уже толкающегося у нее в животе! – ребенка.

– Слава Тебе, показавшему нам свет… – произнес священник, возвещая об окончании службы.

– Слава в вышних Богу, – запел хор, – и на земле мир в человецех и благоволение…

Служба закончилась, открылись царские врата алтаря, и двое прислужников под руки вывели патриарха на амвон. Отсюда он молча, двумя руками, древним ассирийским благословением благословил молящихся монахов и хор и затем, дождавшись, когда хор и монахи покинут собор, обратил свой взор на генерала и Вирджинию.

Теперь, коротко взглянув по сторонам и увидев, что в соборе не осталось никого, кроме его личной охраны, патриарха и его небольшой свиты, генерал твердым шагом, без раболепия, но и без присущей ему на людях надменности подошел к патриарху.

И свершилось то тайное, заветное, задуманное генералом еще накануне, из-за чего, собственно, и состоялась вся эта поездка в Загорск, из-за чего в тот день была закрыта для всех посетителей Троице-Сергиева лавра с ее музеями и соборами. Патриарх всей Русской православной церкви молча поднял руку перстом и благословил генерала. Он, патриарх, думал – на богоугодные, благонравные дела и смиренную безгрешную жизнь, а генерал знал – на царствование. Так во все века сознательной русской истории приезжали за патриаршим благословением русские цари, князья и наследники престола – перед войной, перед осуществлением больших государственных начинаний. И когда крестное знамение осенило большую непокрытую седую голову генерала, он понял – быть, быть ему наследником романовско-сталинско-брежневской власти в России!

И уже в другом, веселом, почти мальчишеском настроении он шел вслед за экскурсоводом по залам монастырского музея. Вирджиния шла рядом с ним. Бесценные сокровища русской старины окружали их. Старинные иконы со строгими ликами, с зелено-киноварными одеждами на золотом фоне, в серебряных и золотых окладах – «Николай Мирликийский», «Богоматерь Одигитрия», «Богоматерь Владимирская», «Тайная вечеря», «Евангелист Иоанн», «Сергий Радонежский», «Великомученица Варвара»… Иконы-складни… Шелкотканые иконы… Золотые чаши для причастия… Серебряные подсвечники, увитые золотыми змейками и кистями пряденого золота… И старинный фарфор… И древние фаянсовые вазы… И жемчужное шитье княжеской одежды четырнадцатого века… И двухместная золоченая карета, подаренная русскому царю в восемнадцатом веке английской королевой, и кованые кольчуги, и шлемы древних русских воинов, и портреты русских царей – вся русская история смотрела сейчас со стен, с выставочных столов и стендов на генерала и его спутницу, и – как был он уверен – вся эта русская история вслед за патриархом благословляла его на царство. И он смотрел на портреты бывших русских царей как равный, как законный и почти кровный наследник…

Потом, после музея, они гуляли по монастырю. Молодо хрустел под ногами свежий снег. Бодрил морозный, игольчатый, как сухое шампанское, воздух. Маленькие снежинки, даже не снежинки, а снежные блестки, кружили в воздухе. В пустой аллее монастырского кладбища, среди старинных, запорошенных снегом надгробных памятников генерал жестом приказал телохранителям отстать, и Вирджиния взяла его под руку. За очередным поворотом заснеженной аллеи с высоты монастырской горы им открылся вид на русские просторы – зелено-белые еловые леса, узкая лента электрической железной дороги, переметаемые снегом поля и склоны оврагов, по которым катили крохотные фигурки лыжников, и снова – леса, поселки…

Будущий хозяин этой страны счастлив, и от полноты чувств он обнял свою заморскую наложницу, привлек к себе, поцеловал в мягкие, послушные и чуть припухшие губы. Эта женщина стала причастна к его тайне, к полученному им церковному благословению, и, кроме скрытой мужской нежности к ней, он чувствовал, что их связывает теперь что-то другое, надвечное.

Но на обратном пути из Загорска Вирджинию вырвало. Она еще успела крикнуть ему: «Остановите машину», – она успела, зажав ладошкой рот, выскочить из машины и, окруженная подбежавшими телохранителями, сбежала с шоссе в придорожный снег, но здесь, на обочине, уже не смогла сдержать рвоты.

Конечно, генерал знал, что она беременна, что она уже на четвертом месяце, но до этого дня ее беременность не уродовала Вирджинию и не портила их отношений. У нее не было ни отечности лица, которым когда-то сопровождалась беременность его жены, ни капризности, ни жадности в еде, и даже талия еще не увеличилась настолько, чтобы обезобразить ее фигуру. Насчет ее ребенка у него еще не было никаких конкретных планов, не до того было в замороченности последних недель, но он хорошо знал, что не будет более благодарной и нежной любовницы, чем Вирджиния, если он позволит ей родить и окружит ее ребенка хотя бы минимальным американским комфортом. И теперь, когда из окна машины он смотрел на сломанную в пояснице фигуру Вирджинии, на судорожные рывки ее тела, – не отвращение, а жалость испытал он к ней, жалость и нежность.

И это испугало генерала. Не то, что неожиданные приступы рвоты или другие хвори беременности могут прервать на время их плотские отношения, и даже не ревность к чужому ребенку, который – он знал это – будет с пятого месяца беременности отбирать у него Вирджинию, – нет. А именно то, что он поймал себя уже не на притворной, наигранной или забавной для начала любовного романа нежности. Более того, он поймал себя на немыслимой слабости души – жалости. Это испугало генерала, как пугается порой трезвенник, когда застает себя на том, что ноги вдруг безотчетно ведут его в кабак или руки тянутся за бутылкой…

И, поймав себя на этом испуге, генерал принял решение. Не против Вирджинии, а против самого себя. Эта женщина взяла слишком большую власть над его душой, и он должен пресечь это. Решительно пресечь.

И пока бедная Вирджиния, утирая варежкой влажный рот, поддерживаемая под локоть телохранителем генерала, возвращалась к машине, генерал негромко сказал водителю:

– В «Мини-Америку»…

Пока доехали до «Мини-Америки», Вирджинию рвало еще трижды, и генерал понял, что принятое им решение – единственно правильное.

В «Мини-Америке» он сам проводил Вирджинию в ее комнату, заботливо уложил в постель – от слабости Вирджинию тянуло в сон.

– Спи… – сказал он ей перед уходом. – Ничего страшного. Это нормальные явления на четвертом месяце. Я прикажу полковнику Стэнли позаботиться о тебе.

10

Между тем была все та же суббота, 6 февраля. Как по заказу именинницы, выдался солнечный зимний день, всего 10 градусов мороза по Цельсию. Еще с утра на правительственную дачу маршала Опаркова в Малаховке прибыла рота солдат хозяйственного полка при Генштабе Советской Армии. В течение часа солдаты расчищали деревянными лопатами парковые дорожки вокруг дачи, посыпали их желтым, хрустящим под ногами песком, вымыли все полы в самой двухэтажной даче, нарубили березовых дров для камина, и уже с девяти утра отцовская домработница тетя Клава, руководя двумя помощниками, жарила, варила и пекла на кухне стародавние деликатесы русской народной кулинарии – расстегаи, кулебяку, пироги с капустой. А Ставинский и адъютант маршала Опаркова майор Рязанцев на армейском «газике»-вездеходе курсировали по складам Военторгов, Елисеевского магазина, ГУМа и ресторана «Арагви» – закупали импортные и отечественные напитки, финские и австрийские мясные деликатесы, черную и красную икру, свежие кавказские овощи, краснодарскую пепси-колу, арабские фрукты.

В небольшом, но уютном подвальном кинозале дачи киномеханик налаживал кинопроектор. 120 правительственных дач под Москвой оборудованы киноустановками, и при Министерстве кинематографии СССР создана специальная диспетчерская служба по обеспечению этих дач нелегально доставленными из-за границы кинофильмами – тут вам и «Супермен», и «Последнее танго в Париже», и «Ночной портье», и вся серия фильмов о Джеймсе Бонде, и самые последние фильмы Феллини, Антониони, Годара и Коста-Гавраса. Правда, «всякие там феллини и антониони» мало интересуют обитателей этих дач, но зато нарасхват по субботам и воскресеньям «В джазе только девушки», «Глубокая глотка», «Последнее танго в Париже», порновариант «Золушки». И пока весь советский народ смотрит «выдающиеся» произведения советского киноискусства – «Сибириаду», «Ленин в Париже», «Ленин в Польше», «Ленин в Финляндии» – и другие, отмеченные Государственными и Ленинскими премиями фильмы, обитатели подмосковных правительственных дач, не боясь никакого разлагающего влияния буржуазного киноискусства, с чисто коммунистической стойкостью, свойственной несгибаемым большевикам-ленинцам, испытывают свою нравственность порно-Золушками, а завтра снова клеймят порочный и разлагающийся Запад – теперь уже со знанием дела…

Галина прикатила на дачу прямо из парикмахерской «Чародейка». У нее было прекрасное настроение – Боже, какой прелестный день, какое солнце, какие серебряно-заснеженные леса вокруг, как замечательно змеится через лес замерзшая река, покрытая голубовато-сиреневым панцирем снега! И все это принадлежит ей! Действительно принадлежит! Она, ее отец, ее муж и еще несколько десятков таких семей – разве не они хозяева всей русской земли от Балтики до Охотского моря? Никакому Ротшильду, никакой дочке Онассиса не снились такие богатства и такая власть – над землей, над морями и реками, над армией, милицией и всем народом! Господи, как жаль, что ее сын не видит всего этого, не видит свою мать в новенькой «Волге» и новенькой шубке из голубых соболей, которую ей на день рождения подарили отец и муж.

Воспоминание о сыне укололо Галино сердце, но укололо неглубоко. Глупый мальчик!…

К пяти часам длинный праздничный, застеленный льняными скатертями стол был готов к приему гостей, но даже и не видя их, а лишь по одному виду этого стола можно было уверенно сказать, что за ним будут сидеть подлинные хозяева всего Советского Союза.

На столе еды было столько, сколько съесть нельзя. Только на закуску и на первую смену блюд здесь были поданы: грузинские сациви и сулугуни, сибирские куропатки в молдавском винном соусе, байкальский омуль и хариус, севанская форель, строганина из обской нельмы, запеченные в сметане ильменские карпы, каспийская селедка, волжские раки, таежная брусника, латвийский сыр, алтайская медвежатина и в двух отдельных ведерках – красная дальневосточная и черная астраханская икра. И лица гостей, которые к шести часам собирались с соседних дач или съехались из Москвы, тоже производили вполне внушительное впечатление. После смерти Суслова в правительстве и так называемых правительственных кругах не осталось, наконец, ни одного худого человека, чья худоба бросала бы тень на коммунистическое изобилие.

И тосты, которые звучали за этим столом: «За нашу Коммунистическую партию!», «За наше родное правительство!», «За нашу армию!» – эти тосты были не дежурными фразами: они действительно за свою партию, за свое правительство и за свою, охраняющую их благополучие армию…

Но главным номером ночной программы развлечений оказались не кулинарные изыски русской народной кухни, не хоровое пение «Все могут короли», не катание на русской тройке с бубенцами и даже не фильмы «Весь этот джаз» и «Глубокая глотка», а видеокассета американского телевизионного шоу, показанного всего неделю назад, 31 января, по американскому и европейскому телевидению в знак протеста против введения в Польше военного положения. Видеокассета с этим шоу пришла дипломатической почтой из Парижа уже 1 февраля, а еще за два дня хохмачи из киноотдела КГБ переозвучили речи Рейгана, Тэтчер, Шмидта, премьер-министров Бельгии, Норвегии, Португалии и Люксембурга голосами известных советских комиков – Аркадия Райкина, Тарапуньки и Штепселя, Шурова и Рыкунина. Таким образом, между песнями Фрэнка Синатры, Барбары Стрейзанд и другими номерами появились смешные до колик (особенно если смотреть в пьяном состоянии) выступления американского и других президентов и премьер-министров, которые на русском и украинском языках всячески славили Ярузельского и обливали помоями и русским матом Леха Валенсу… Копию этого «кинокапустника» привез в подарок имениннице Илья Андронов.

– Галочка, – сказал он, – можешь считать, что это тебе не столько от меня подарок, сколько от американского президента. Он потратил на это шоу полмиллиона долларов, но, я думаю, ты вполне стоишь такого подарка! А от меня ты получишь другой подарок, но чуть позже… – И он с аппетитом надкусил розовощекую краснодарскую грушу.

Ставинский увидел, что на груше остались розовые следы крови. «Пародонтоз, – тут же отметил он мысленно, – ослабление десен. Странно, пародонтоз бывает лишь у людей, ослабленных голоданием и отсутствием витаминов, или у тех, кто пренебрегает средствами гигиены…» Но этого по-партийному упитанного, широколицего, с выпирающим из-под импортного костюма животом сорокалетнего знатока Америки и Канады трудно было заподозрить в том, что его не учили чистить зубы, и уж тем более в том, что он плохо питается. Впрочем, вспомнил Ставинский из учебника медицины, пародонтоз бывает также у людей, наследственно предрасположенных к диабету. И, улучив момент во время общего разговора, он подошел к Илье Андронову и сказал:

– У одного моего приятеля была ваша болезнь – пародонтоз. Врачи кололи ему алоэ, и не помогало…

– И мне не помогает, – усмехнулся Илья. – Недавно в Мадриде пришлось даже прервать переговоры по Хельсинкскому соглашению и ехать в больницу – так прихватило! Это, конечно, попало в газеты – что у меня пародонтоз!…

– Потом врачи мучили его вакуумной терапией, – продолжал Ставинский с улыбкой.

– И меня мучают, – сказал Илья. – Отсасывают кровь чуть не каждую неделю, а толку никакого.

– А потом одна старуха посоветовала ему полоскать десны содовым раствором. Две чайные ложки соды на стакан теплой воды и держать эту бурду во рту минут по пятнадцать.

– И что? – заинтересовался Илья.

– И он забыл дорогу к врачам. Попробуйте хоть сейчас. Пошли со мной. – Он увел Илью на кухню, тут же сделал ему содовый раствор, и через пятнадцать минут удивленный Илья почувствовал, что ноющая боль в деснах действительно исчезла. Ставинский прекрасно знал, что так оно и произойдет – содовый раствор не лечит пародонтоз, но снимает боль в деснах.

– Слушай, ты волшебник! – сказал Илья Ставинскому, тут же переходя с ним на ты. – Я, между прочим, тоже сегодня приготовил вам сюрприз – тебе и твоей жене. Но сейчас не скажу. Позже.

К двум часам ночи, когда все гости были уже пьяны или полупьяны, Галя нашла своего мужа на веранде, в зимнем саду. Он о чем-то шептался там с капитаном Гущиным, начальником Управления военной разведки генералом Краснопольским и начальником Управления тюрем и лагерей генералом Богатыревым.

– Сережа, – позвала она мужа и, когда он подошел к ней, возбужденно зашептала ему на ухо: – Слушай, Илья Андронов предлагает прошвырнуться с ним в одно совершенно потрясающее место. Но только – совершенно секретно. Ты, я, Илья и его жена Люда. Тихо смойся от этих остолопов и жди меня в машине…

Через двадцать минут «мерседес» Ильи Андронова и белая «Волга» Юрышевых мчались по ночному зимнему шоссе на запад от Москвы. Мелькали спящие затемненные деревушки и освещенные стеклянно-бетонные будки милицейских постов. На сорок седьмом километре Можайского шоссе «мерседес», а за ним и «Волга» свернули на почти неприметное в стене придорожного леса ответвление дороги. И тут же, через двести метров этого лесного шоссе, «мерседес» уперся в шлагбаум контрольно-пропускного пункта. В темноте Галя и ее муж видели, как из КПП подошел к «мерседесу» капитан госбезопасности, с минуту поговорил с Ильей, а затем подошел к их «Волге», осветил фонариком их лица и всю кабину. Только после этого он махнул дежурящему у шлагбаума солдату: «Открывай!»

Таких проверок было еще четыре: две в лесу и две в полустепи, вблизи какого-то крохотного, но светящегося яркой рекламой городка. На всех четырех постах охрана узнавала сына главы КГБ и без проволочек пропускала его и его друзей.

Затем впереди открылся странный не то городок, не то поселок – его улочки и дома светились неоновой рекламой на английском языке.

Вырулив на центральную улицу этого странного микрогородка, Илья остановил свою машину возле зала игральных автоматов и казино с рулеткой, подошел к белой «Волге» и сказал с улыбкой:

– Велкам ту Америка, май френдс! Тзис из май спешиал презент ту ю, диа Галя! Ю кэн спенд э найт ин э риал Юнайтед Стэйтс таун! – И запел: – Хэппи бёздэй ту ю!… Хэппи бёздэй ту ю!… Хэппи бёздэй, диа Галя, мили бёздэй ту ю-у-у!…

Озираясь по сторонам, Ставинский не верил своим глазам: этот крохотный подмосковный городок был удивительно похож на Портланд, и даже вывеска на угловом магазине была – «7/11».

11

Вирджиния проснулась от непривычного шума. За окном, на «Авеню оф зе Америкас» пьяные голоса во все горло пели по-русски:


Артиллеристы, Сталин дал приказ!
Артиллеристы, зовет Отчизна нас!
Из сотен тысяч батарей
За слезы наших матерей,
За нашу Родину –
Огонь! Огонь!!!

И без перехода, теми же пьяными голосами:


Расцветали яблони и груши,
поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша…

«Наверно, смена приехала, очередная группа практикантов», – подумала Вирджиния и мельком взглянула на часы на тумбочке – было 6.30 утра. Но почему они поют по-русски и никто их не останавливает? Ведь здесь строжайше запрещено говорить по-русски, и Вирджиния уже отвыкла от русской речи… А песня все рвалась через открытое окно – нестройная, пьяная и очень громкая.

Два мужских и два женских голоса и притопы танцующих ног. И один из мужских голосов – удивительно знакомый. Дикость какая-то! Не может быть…

Вирджиния нехотя поднялась с постели и, кутаясь в одеяло, подошла к окну. Там, за окном, на заснеженной «Авеню оф зе Америкас» танцевали, освещенные красной неоновой рекламой магазинов, двое пьяных мужчин и две пьяные женщины. Танцевали и пели.

Фигура одного из приплясывающих на снегу мужчин, одетого в генеральскую форму, показалась ей удивительно знакомой. Но еще раньше, чем она узнала его глазами, она почувствовала горячий толчок сердца – Ставинский! Ставинский!!! Может быть, он знает, что она здесь, и потому затеял шум, чтобы вызвать ее? Но почему на нем генеральская форма?

Тем временем на улице хмельная четверка (женщины в дорогих шубах впереди, подбоченясь, а мужчины сзади, нестойко и нетрезво), приплясывая, направлялась к двум машинам – «мерседесу» и «Волге», припаркованным на углу «Авеню оф зе Америкас» и 7-й авеню. И Вирджиния поняла, что они сейчас уедут, уедут через минуту…

Судорожно натягивая платье и сапоги, она все поглядывала в окно – только бы успеть! Только бы не уехали! Она даже не думала о том, что толкает, гонит ее к нему сейчас – ведь она забыла его, выбросила из памяти, как он ее. Как он ее? Но вот он здесь… Только бы успеть! Там, на улице, Ставинский и его приятель уже сели в свои машины – Ставинский за руль «Волги», а второй в «мерседес».

Набросив на плечи шубку, Вирджиния опрометью бросилась из комнаты вниз по гостиничной лестнице. Стремглав пробегая через вестибюль, она уже услышала с улицы шум заведенных моторов. Но от угла, где были машины, до стеклянной двери, отеля метров двести, и Вирджиния задержалась у двери, выжидая. Наконец, включив фары, машины отчалили от тротуара и, прибавляя скорость, покатили по мостовой – все ближе, ближе к отелю. «Сейчас!» – приказала себе Вирджиния, когда до первой машины, белой «Волги», осталось не больше десяти метров. И, толкнув дверь, выбежала из гостиницы на мостовую прямо перед «Волгой». Визг тормозов, «Волга» испуганно шарахнулась вправо (а Вирджиния расчетливо – влево), глухой удар переднего бампера машины о фонарный столб. Из машины тут же фурией выскочила красивая женщина в дорогой шубе из голубых соболей и закричала Вирджинии по-русски:

– Куда ты прешься, паскуда? Слепая, что ли?

Пройдя школу русского мата в колонии для несовершеннолетних преступниц, Вирджиния хорошо поняла каждое слово, но ответила по-английски, глядя не столько на эту женщину, сколько на бородатого мужчину-генерала, который тоже вышел из машины и, побледнев, смотрел на Вирджинию, не отрываясь.

– Извините, мисс, – сказала Вирджиния Гале Юрышевой. – Но у нас тут запрещено говорить по-русски.

Женщина в дорогой шубке из соболей задохнулась от гнева, продолжала по-русски:

– Новую машину из-за тебя покалечили!

А сзади уже притормозил «мерседес», и из него, смеясь, вышел респектабельный пышнощекий мужчина лет сорока.

– Красотка! Типичный американский эксидэнт! – сказал он со смехом генералу и его жене. – Теперь – набор американских развлечений полный! Только страховку вы не получите, вы же не застрахованы в «Америкэн иншурэнс компани»! – И тут же повернулся к Вирджинии, сказал ей на чистейшем английском: – С вами все в порядке, мисс? Мне кажется, я вас не знаю. Вы здесь новенькая?

– Да… – ответила ему Вирджиния, все еще глядя прямо в глаза бородатому, в генеральской форме, Ставинскому: – Я здесь недавно, но боюсь, что навсегда. Вы меня так напугали, что у меня мог бы быть выкидыш…

– Вы беременны? – тут же спросил хозяин «мерседеса».

– Да, на четвертом месяце. Я выбежала поесть. Из-за беременности иногда такие приступы голода!…

Ставинский молчал, ошеломленный этой встречей. Он выстроил целую интригу, он пригласил на Галин день рождения начальника всех советских лагерей и тюрем, чтобы потом, после, подружившись с ним, под каким-нибудь предлогом выяснить, в каком лагере сидит Вирджиния, и вдруг – эта встреча! Без всякой подготовки, да еще при таких свидетелях – жена Юрышева, сын Андронова!

Между тем Илья по-своему расценил его молчание и сказал ему:

– Ты чуть не задавил беременную женщину. В Америке бы она тебя сейчас засудила тысяч на пятьдесят. – И повернулся к Вирджинии, произнес по-английски: – Разрешите представиться, мисс. Меня зовут Илья Андронов, а это мой друг Сергей Юрышев и его жена Галина. У нее сегодня день рождения, и поэтому мы гуляем. Я приглашаю вас в нашу компанию. Мы угостим вас ужином и сами выпьем по дринку. Как вас зовут?

– Вирджиния… – произнесла она с трудом, язык отказывался ей повиноваться: перед ней были сын Андронова и Ставинский в форме Юрышева, да еще с женой!

– Никаких дринков! – вмешалась по-русски Галина, несколько сбавляя тон. – Уже надринкались так, что машину покалечили!

– Ерунда! – отмахнулся Илья. Его явно заинтересовала эта Вирджиния. Он уже кое-что слышал об увлечении отца какой-то арестованной американкой, и теперь понял, что это она и есть. – Галочка, ты можешь не пить и поведешь машину; а мы с Сергеем еще врежем. И вообще неприлично бросать женщину, которую мы чуть не задавили. Пошли! – Он взял Вирджинию под руку, и через несколько минут в пустом ночном кафетерии она через силу жевала жареную курицу.

Глядя на Вирджинию, Ставинский и Илья Андронов пили виски с содовой, а их жены – шампанское. Ставинский медленно, с паузами, подбирая осторожные слова, говорил Вирджинии по-русски, а Илья переводил:

– Я очень сожалею об этом инциденте… Но с другой стороны, я счастлив, что именно сегодня был день рождения моей жены… и что на этот день рождения приехал наш друг Илья и пригласил нас сюда… Таким образом, я смог познакомиться с такой очаровательной женщиной, как вы…

Конечно, он хотел сказать больше, чем позволяли обстоятельства. Именно об этом кричали ей его глаза.

– Я надеюсь… Нет, я уверен, что вы родите мальчика… – Затем Ставинский вопросительно взглянул на Илью Андронова: – Мы сможем приехать сюда еще раз?

– Не раньше, чем через месяц, когда тут опять будет пересменка студентов, – сказал ему по-русски Илья и спросил: – А что? Ты не боишься при жене назначать ей свидание?

– О, я только хочу проверить, что сегодняшнее происшествие никак не отразится на ее беременности, – ответил Ставинский. – Кроме того, я думаю, что ей, наверно, несколько одиноко в этом крохотном городке, и если мы будем навещать ее, как друзья… В какой комнате вы живете?

– В тридцать третьей, – сказала Вирджиния.

– Не беспокойся, ей не одиноко! – рассмеявшись, сказал Ставинскому Илья Андронов.

– Ладно, мужики, поехали! – нетерпеливо поднялась из-за столика Галина, и в голосе ее действительно прозвучали ревнивые нотки. Да и было с чего – муж не отрывал глаз от этой беременной американки.

– Вообще я не прочь потанцевать с вашей жертвой, – сказал Илья Гале Юрышевой, думая о том, что у его папаши вовсе не дурной вкус.

– Нет уж, действительно поехали! – встала вслед за Галиной жена Ильи Люда. Внимание мужей к этой американке привело обеих женщин к ревнивой солидарности, и, не подозревая, что Вирджиния понимает по-русски, Люда добавила: – Через месяц у нее пузо будет как раз в два раза больше, чем сейчас. Вот тогда и потанцуешь с ней, я разрешаю. А сейчас поехали.

Не допив шампанское, обе женщины демонстративно двинулись к выходу из кафетерия.

Илья Андронов бессильно развел руками, улыбнулся, тронул Вирджинию за руку:

– До скорого… Желаю вам удачи… – И повернулся к Ставинскому: – Пошли…

За окном Галя Юрышева уже села на водительское место «Волги», дала задний ход, откатила машину от столба на мостовую и теперь требовательно нажимала на клаксон, вызывая мужа.

И, поняв, что им так и не дадут даже минуту побыть наедине, Ставинский тоже тронул Вирджинию за руку и повторил слова Ильи Андронова:

– Ай-л си ю суун…

Теперь они смотрели друг другу в глаза, понимая, что истекают последние секунды этой встречи. С улицы донеслись новые гудки машины.

– Гуд лак… – сказала Вирджиния им двоим, но смотрела только на Ставинского. И улыбнулась: – Идите, вас ждут ваши же